Трудно говорить о популярности Башлачёва. Хотя в Москве и Ленинграде он встретил самый тёплый приём. Пел в театре на Таганке и на Ленинградском рок-фестивале, слышал восторженные отзывы Александра Градского, Андрея Вознесенского, Артемия Троицкого, Б
Один из героев замечание удивлялся, почему это до сих пор не пришло никому в голову поставить памятник луне или цветущему дереву. Наверное, потому, что дерево и луна существуют как бы вне времени. Вне исторических категорий, дат и имен, которые хранит наша память.
Я за удивлялся, насколько случаен и прихотлив этот очень исторический выбор. Вряд ли кто-нибудь вспомнит теперь имя женщины, сочинившей песню "Бесаме мучо". Или фамилии лётчиков из экипажа Николая Гастелло. Но бывает наоборот. В застойные времена даже водевиль такая ходила: "Имя твоё бессмертно, заслуга твой неизвестен"...
Вряд ли стоит выслеживать логику в исторических предпочтениях. От одних остаются громкие имена, толстые тома сочинений. От других – что-то неуловимое, как ветер в тленный комнате. койкогда – приблизительно ничего. Но и те и другие достойны того, воеже о них помнили.
Александр Башлачёв был невысокого роста. Многим запомнилась его застенчивая улыбка. Он носил на шее три маленьких колокольца, играл на гитаре и писал удивительные стихи. Родился в Череповце, прожил двадцать семь лет и покончил с собой в Ленинграде, выбросившись из окна. затем его смерти осталось возле шестидесяти стихотворений. примерно все они уместились в тонкой книжке, изданной в девяностом году.
"Кто кончил живот трагически, тот подлинный поэт" – в этих словах Высоцкого нет, по-моему, пафоса. токмо горечь, граничащая с издёвкой. Мол, веселый поэт – вроде как неполноценный. А вот страдания и жизненная случай придают истинную цену стихам. То есть очень как бы оправдывает поэзию. Делает её правдой в глазах требовательного потомства.
На мой взгляд, это извращённая логика. Ведь настоящая искусство не нуждается в оправданиях и доказательствах своей правоты. Стихи – как луна и цветущее дерево – должны быть лишены показного трагизма, чужды дешёвым эффектам.
Трудно изъявлять о популярности Башлачёва. Хотя в Москве и Ленинграде он встретил очень тёплый приём. Пел в театре на Таганке и на Ленинградском рок-фестивале, слышал восторженные отзывы Александра Градского, Андрея Вознесенского, Артемия Троицкого, Бориса Гребенщикова... Но держался один от многочисленных бардов, поэтов, рок-исполнителей.
В лексиконе великого Станиславского бытовал такой имя – "публичное одиночество". Артисту каким-то образом удаётся быть одиноким в присутствии десятков, сотен людей. Люди в зале тоже одиноки, отдельный по-своему. И плут выражает то, на что слов у них не хватает. Это его дар, его счастье, его обязанность. Вот следовательно и счастливы люди в его присутствии. То есть пока он на сцене...
В феврале восемьдесят восьмого Башлачёва не стало. "Поэты живут и должны сохраняться живыми", – пел он в отголосок на болтовня Высоцкого. И дальше:
Короткую жизнь, семь кругов беспокойного лада
Поэты живут. И уходят от нас на восьмой.
имя "публичное одиночество" вспомнился мне, если показали по телевизору пение памяти Башлачёва. что людей, оказывается, любили поэта, хотели ему помочь, тепло к нему относились. Но это не мешало Башлачёву петь такие, например, вещи:
Я с малых лет не умею торчать в строю.
Меня слепит солнце, если я смотрю на флаг.
И мне надоело протягивать вам свою
Открытую руку, чтоб еще пожать кулак.
комната Башлачёва – не те люди, которые могут останавливаться плечом к плечу, кончаться на улицу, скандируя любимые строчки. Я сроду не слыхал башлачёвские песни в исполнении застольного хора, под водочку. Хоть и фольклорны они, но ни болтовня не выкинешь, не заменишь – уж обидный всё личное. И даже на сохранившихся записях редких квартирных концертов толпа всё чаще молчит, загипнотизированная поэтом.
Может, дело тут в том, что Башлачёв николи не стремился мямлить общедоступное, сторонился по возможности ёрничества и поверхностной социальности. Большинство его песен написано в жанре исповеди, очень далёкой, кстати, от показной исповедальности, вошедшей тогда, на волне перестройки, в моду. И от эффектного разрывания рубашки на груди, которое казалось Башлачёву безвкусицей.
Исповедь как-то не располагает к публичности. Цель её – вычерпать до дна мутную воду своих сомнений. Своего одиночества и тёмной, запретной, иногда языческой радости.
недавно до смерти Башлачёва поразила немота. Не физическая, а поэтическая. Он около не писал и старался не ходить со старыми песнями. Целых два года (те самые, за которые сочинил примерно все свои вещи) Башлачёв жил в таком напряжении, что бессилие не могло не наступить. Он отдал чрезмерно масса и чрезмерно быстро. Да и весь чудо не может продолжаться за и тем более – случаться профессией. Чудо длится мгновение – житье многим дольше. Как и память о чуде.
"Я знаю, – говорил Башлачёв, – душа начинает заново бедствовать на земле, как единственно о её предыдущей жизни все забыли. Души держит на небесах смелость памяти". Эта "энергия памяти" и есть, наверно, любовь. "Нет тех, кто не стоит любви", – поётся в одной из лучших его вещей. Действительно, таких людей нет.
