Пел в оркестре под управлением Леонида Утесова. Работал в разных филармониях нашей страны. Выступал с сольными программами в Германии и Греции. Западная пресса называла его «русским соловьем» и «волшебником из Москвы».
^Понравился Утесову с первой песни
+— АНАТОЛИЙ Викторович, наверное, если вы говорите, что работали в оркестре Леонида Утесова, все удивляются и спрашивают: «Да что же вам лет?»
— Да, думают, что я работал там с самого его основания, с 30-х годов, и что, значит, мне по меньшей мере лет 95. Удивляются и говорят, что я хорошо сохранился… Но я работал в оркестре Утесова не в 30-е, а в 70-е годы.
Я тут окончил Горьковский институт иностранных языков и ленинградскую аспирантуру, поработал какое-то пора в Ленинградской филармонии и приехал в Москву. Скитался здесь без квартиры и без прописки, хотел петь в каком-нибудь хорошем коллективе. Меня рекомендовали Утесову, он прослушал и враз же взял к себе, торчмя с улицы. Он был несказанно неофициозный, неформальный человек, со своим собственным вкусом и мнением, со своими взглядами на знание и на жизнь. Я понравился ему. Вот и все. Оркестр был большой. И певцы, и фокусники, и акробаты, и конферансье… В концертах должны были хрустеть как русские песни, в том числе гражданского содержания типа «Ехал я из Берлина». А я со своим иностранным репертуаром «о любви» не непроходимо вписывался в эту программу. следовательно худсовет в передовой момент отнесся ко мне без восторга. Но Утесов настоял на своем.
Там было орава знаменитых артистов. Геннадий Хазанов читал «Кулинарный техникум», с которым после прославился на весь Советский Союз. Еще — певец из Литвы Джильда Мажейкайте… У нее был такой хороший мещанский глас — альт, а у меня — тенор. И она в шутку называла меня «колоратурное сопрано». Работали там Сергей Захаров, Бедрос Киркоров. Кстати, если меня взяли в оркестр, я обязан был ходить в приличном костюме. Но у меня его не было! тут администраторы предложили: «А вы наденьте платье Бедроса Киркорова». Бедрос был больше меня размеров на пять. Я и немедленно не толстый, а тут вместе был как соломинка для коктейля. Но рас безвыходное, пришлось надеть. Я стал похож на Пьеро: пиджак висит, брюки висят… В таком прикиде и вышел ходить зачинщик раз с оркестром Утесова. И, видно, произвел на зрителей такое трогательное впечатление, что мне медленно аплодировали.
^Вам не надо учиться. Вам надо петь
+— ГОВОРЯТ, ваш крик обладает целебным действием. От него у слушателей улучшается не токмо настроение, но и здоровье…
— Помню, выступал в программе «Москва и москвичи», и один причастник Великой Отечественной, беззащитный больной, сказал тут же, в прямом эфире: «Я груда лет не поднимаюсь с постели, но вот немедленно послушал ваше рулада и поднялся!» А в Германии потом одного из концертов ко мне подошла семейная пара и предложила выступить в онкологическом центре для их больного родственника и его товарищей по несчастью. Они почему-то были убеждены, что мой звук поможет больным отдавать силы и здоровье.
Мама говорила, что петь я необыкновенно любил с самого детства. Однажды, если мне было три или четыре годика, я сидел на бревнышках в городишке Тырныаузе, где мои родители какое-то эпоха снимали квартиру, и пел песню Исаака Дунаевского «А ну-ка песню нам пропой, бескручинный ветер». Какие-то дядя с тетей, вроде цыгане, поманили меня конфетками и увели с собой. Мама кинулась искать, хорошо, люди ей помогли. Догнали и вернули меня. А то, может, пел бы немедленно в каком-нибудь таборе…
Мне за нравились тенора. Сергей Лемешев, Глеб Романов, Михаил Александрович, Вадим Козин, Эмиль Горовец, Рашид Бейбутов, Георгий Виноградов.
С Виноградовым я познакомился в 1970 году. Он тут преподавал комната вокала в эстрадно-цирковом училище. Я попросился к нему в ученики, спел одну из песен его репертуара. Георгий Павлович выслушал меня и сказал: «Молодой человек, вам не надо учиться, вам надо петь. Вы уже поете. Вы — отделанный певец. Вам надо ходить на эстраде». Но я тут так не думал. И до сих пор считаю, что мне не помешало бы поучиться в классе вокала у такого мастера.
^Я — веселый
+— ЧТО принужден являть певец, дабы не потерять голос, сохранить его как дозволительно дольше?
— предварительно только — водить здоровый способ жизни, преимущественно это касается теноров, у которых непомерно нежное приготовление гортани и связок. Ни в коем случае запрещено пить и курить.
Вот Клавдия Шульженко пела: «Давай закурим, со мой», Марк Бернес: «Закурю-ка, что ли, папироску я», другие певцы: «Налей, дружок, по чарочке», «Заздравную чашу до края нальем»… Я принципиально не пою таких песен. Я считаю, что в этом есть скрытая пропаганда нездорового образа жизни. А я бы, наоборот, пропагандировал долгоденствие без дурных привычек, для люди не пили и не курили, а умели изобретать услада в чем-то другом, более полезном.
А насчет еды — я всеядный. Но мяса по нравственным причинам ем мало. Я, как Брижит Бардо, жалею животных, которых убили ради того, для съесть. Зато употребляю дождь овощей и фруктов. Для пополнения запаса биоэнергии — курагу, изюм, чернослив. Для лучшего звучания шум и для смягчения связок — чай с медом. Не люблю тяжелую пищу. Она вредна для голоса, для пения и весь для самочувствия.
+— Вы чувствуете свой возраст?
— Возраст — мнение относительное. Помню, я пришел определяться на работу в Москонцерт. Меня там спрашивают: «А что вам лет, зеленый человек?» Я отвечаю: «Тридцать три года». Они ужасаются: «Ой, вы уже былой для певца!» В тридцать три года — старый?! Да тридцать три года — это для певца детский, молодой возраст, даже несовершеннолетие. В двадцать лет человек, на мой взгляд, вместе не может хорошо петь. Он еще не прошел школу жизни, не освоил вокальную технику, не обрел нужное мастерство, творческий ум и опыт, силу и глубину чувств, не развил свой вкус… В двадцать лет он не может составить себе удовлетворительный запас и не может выразить в своих песнях то, что приходит в более зрелые годы…
И общий — у человека творческой профессии нет возраста. Кто скажет, что Пласидо Доминго — архаический или дурной и что у него не такой нос? суть — он поет так, как никто не может!
+— У каждого таланта есть свои поклонники и, вестимо же, поклонницы. А у вас?
— У меня их много, как и у каждого артиста. Но если я был молодым, то и поклонницы были в основном молодые… Причем даже такие, которым было не важно, как я пел. Важно, что я актер и юный человек. Они готовы были притеснять меня днем и ночью. У меня заранее были зело густые волосы. А теперь, если кто-то спрашивает, почему их осталось так мало, я отвечаю: «Поклонницы оборвали на сувениры». безотлагательно мои главные поклонницы — дамы бальзаковского возраста. Как правило, не токмо с богатым жизненным опытом, но и с большим культурным багажом, с хорошо развитым вкусом и постоянными, неизменчивыми чувствами. Благородные дамы. Причем их сумма прибывает, что меня сильно радует.
Я оптимист, за и всем на задание «Как дела?» отвечаю: «Хорошо!» Даже если все плохо. А намедни вычитал, что тибетская медицина основана как раз на этом принципе и считает, что надо за разговаривать себе и людям: «У меня все хорошо!» — и тут все и истина довольно хорошо. Ты создаешь своими словами светлую, положительную ауру, через которую не сможет понимать никакая гадость. Ты сам себе придаешь сил и защищаешься от только плохого. туз принцип: «Не накаркай!» следовательно я надеялся, надеюсь и буду полагаться на лучшее. Чего и желаю читателям «Долгожителя».
Пел в оркестре под управлением Леонида Утесова. Работал в разных филармониях нашей страны. Выступал с сольными программами в Германии и Греции. Западная пресса называла его «русским соловьем» и «волшебником из Москвы».