Поводом для этого, второго по счету, моего интервью с выдающимся пианистом Евгением Кисиным, послужил, казалось бы, мелкий бытовой факт: в ответ на посланную ему (мою) книгу Женя прислал коротенькое письмо: «Книгу получил, уже читаю с большим интерес
+— Женя, наше с вами интервью девятилетней давности закончилось вопросом: который настоящий чувствительный праздник в жизни вы испытали? Ваш опровержение был: «Наверное, очень колоссальный тот, что еще не испытал». Позвольте мне задать тот же вопрос, но с коррекцией: который очень исполинский хвала вы испытали за последние 9 лет?
— Было изрядно ярких моментов. Вспоминаю свой инициатор приезд в Россию в 1997 году затем пятилетнего отсутствия, получение там премии «Триумф». Другое событие, о котором не могу не упомянуть, произошло летом того же года. Я сыграл сольный пение на фестивале «Proms» в лондонском Альберт-холл, вмещающем 6 тысяч зрителей. Это был запевало фортепианный согласие за всю более чем столетнюю историю этого фестиваля.
+— На российский «Триумф» вас выдвигал Василий Павлович Аксенов — сегодня этот суть позволительно раскрыть.
— Я не знал этого, но, если это так, то не токмо Аксенов предложил мою кандидатуру. Меня выдвигали также, беспричинно друг от друга, Владимир Спиваков и Зоя Богуславская.
+— На какое период будущий расписан ваш график? Знаете, например, где вы будете 6 мая 2005 года? (Мы беседовали 6 мая 2003 года в Нью-Йорке).
— В год я играю 40-45 концертов. 6 мая 2005 года буду в Нью-Йорке, так как 1 мая в Карнеги-холл играю в четыре руки с Ливайном. В программе — Шуберт, пение довольно записываться «живьем». Почему я помню точную дату? Потому что внове обсуждал ее с одним из своих многочисленных импресарио.
+— Извините, Женя, мою неосведомленность, но я знаю лишь Джеймса Ливайна — дирижера оркестра Метрополитен опера.
— Он же хороший пианист! Правда, не выступает с сольными концертами, но кончено нередко исполняет камерную музыку. опричь того, сделал немало записей, будучи аккомпаниатором таких певцов, как Лучано Паваротти, Джесси Норман, Кэтлин Бэттл, Криста Людвиг. Пару раз мы с Ливайном уже играли в четыре руки — на фестивале в Вербье, в Швейцарии.
+— Не могли бы вы назвать маломальски имен ваших коллег-пианистов, чье творчество вам симпатично?
— Вы, наверное, имеете в виду пианистов современных, то есть ныне живущих? Это пианистка из Аргентины Марта Аргерих, с которой мы тоже играли в Вербье, и в четыре руки, и на двух роялях. Кто еще? Кристиан Циммерман, Ричард Гуд, Мюрей Пирайя, Даниэль Баренбойм. непомерно люблю Раду Лупу. Он румын, точнее, румынский еврей. Ну и, наконец, Андраш Шифф.
+— Что же вы, Женя, не назвали ни одного русского имени?
— Пожалуйста: Григорий Соколов, конечно, Владимир Ашкенази, который, к сожалению, в последнее эра больше дирижирует, чем играет на фортепиано.
+— Ваш репертуар, насколько мне известно, огромен. В него входят один произведения классиков? А Шнитке, например, или Шостаковича исполняете?
— Шнитке — нет, а вот Шостаковича играю с большим удовольствием, впрочем, пока не так много: сыграл лишь его инициатор концерт. Хотя сочинений для фортепиано у Дмитрия Дмитриевича достаточно: две сонаты, цикл из 24 прелюдий. Им же написаны прекрасные сочинения с участием фортепиано: Трио, Квинтет, виолончельные, скрипичные и альтовые сонаты. Его виолончельную сонату я играл в 1988 году, если был еще учеником Гнесинской десятилетки. Партию виолончели исполнял мой толстый друг Ваграм Сараджян, ныне живущий в Хьюстоне.
+— Один музыкальный аристарх назвал вас романтиком. Вы согласны с этой характеристикой?
— Да. Определенно согласен.
+— Знатоки вашего творчества говорят также, что у вас в руках все произведения Шопена. Это так, Женя?
— Ну, нет, не все, конечно, и всех сроду не будет. Потому что не все произведения Шопена гениальны, преимущественно — ранние. Из трех его сонат Первая, я бы сказал, подобный неинтересная. Конечно, Шопен занимает центральное пост в моем репертуаре, я играю баста ворох его произведений: оба Концерта, Вторую и Третью сонаты, 24 прелюдии, разные ноктюрны, полонезы, мазурки, 4 баллады — ворох чего.
+— Хорошо, будем болтаться дальше. счастье какого музыканта, не непременно пианиста, вызывает ваше сочувствие, сокрушение и тому подобные чувства?
— моментально приходят в голову Шуберт и Моцарт — рано умершие в нищете. Конечно, Чайковский, Шостакович, всю долгоденствие тайно сопротивлявшийся режиму. Хотя, может, не испытав на собственной шкуре только того, что ему пришлось испытать, он не написал бы такую музыку. Впрочем, так же, как и Чайковский, токмо в другом смысле. Вспомню еще Владимира Владимировича Софроницкого, какой тоже жил в бедности и хватит рано умер.
+— Я где-то читал, что Сталин эпизодически приглашал В.В. на дачу, любил прислушиваться его игру. И раз спросил, в чем Софроницкий нуждается. Тот, нуждавшийся во многом, ответил: «Спасибо, ни в чем».
— Я знаю другую версию. По приказу Сталина Софроницкий разом с Гилельсом, скрипачкой Галиной Бариновой и виолончелисткой Мариной Козолуповой был отправлен в Потсдам, куда Трумэн привез Юджина Листа (в 1945 году в Потсдаме проходила собрание глав правительств СССР, США и Великобритании). Мне рассказывали, что Сталин спросил тутто Софроницкого: «Говорят, у вас тяжелое жилищное положение?» И Софроницкий ответил: «Да», но никаких позитивных последствий этот противоречие не имел. Сталину больше понравился Гилельс, потому что был некрасив, маленького, как и Сталин, роста. А Софроницкий был высоким и красивым мужчиной.
+— Вы успели посмотреть фильм Романа Поланского «Пианист»?..
— Фильм замечательный, произвел на меня огромное впечатление.
+— ныне спрошу вас о книге Солженицына «Двести лет вместе»…
— У меня есть пока первая диссертация его дилогии. Я ее не читал, лишь быстро просмотрел, следовательно вынести какое-либо твердое отчет пока что не могу. Тем более, что второго тома я даже не видел.
+— Со времени нашего первого интервью вы не раз бывали в России. Что вас там поразило?
— вовремя только скажу о волнующих чувствах, рожденных самими приездами туда, преимущественно — первым. Это была случай с моим прошлым — детством, отрочеством, юностью. А что поразило там? Конечно, то новое, что там построили. Это, к примеру, огромный трехэтажный комплекс под Манежем. новый раз я побывал в России в конце декабря-начале января нынешнего года. Играл в Санкт-Петербурге, на фестивале Темирканова «Площадь искусств». На открытии фестиваля мы (с оркестром под управлением Темирканова) играли дальнейший согласие Брамса, а двумя днями позже я сыграл сольный концерт. Запомнилось, как пограничница в аэропорту Петербурга попросила у меня автограф — это было колоссально приятно.
А после я еще столкнулся с тем, что уже подзабыл и что заранее не до конца сознавал, потому что был еще ребенком. Пожалуй, нигде в мире нет такого, дабы люди, работающие в концертных залах, так горячо интересовались музыкой. Имею в виду уборщиц, гардеробщиков, буфетчиц, рабочих сцены. Они чувствуют себя частью только этого, любят музыку и слушают ее. Это был один из самых трогательных моментов. А в Москву я попал завершительный раз летом прошлого года, приехал туда без концертов, и жили мы в нашей собственной квартире в Сокольниках.
+— У вас не возникало мысли — не желания, а именно мысли — вернуться? И были ли соответствующие предложения?
— А от кого, собственно говоря, могло поступить такое предложение? Вы говорите: не желания, а мысли… Скорее, мысли были желанием, воеже житьебытье в России стала нормальной. И если бы она стала таковой, я хотел бы жить там. Это все-таки свое, я там прожил первые 20 лет своей жизни, и за эти 20 лет в России не произошло нуль такого, из-за чего я мог бы требовать вынуждать эти годы из своей души. Нет, предложений возвращаться не было.
+— Ваши занятия на фортепиано немедленно ежедневные?
— В принципе — да, хотя обычно я не занимаюсь на по день затем концерта. Бывают и целые периоды, они случаются раз в году, если я не занимаюсь. В Москве, в наш крайний приезд, я в ход двух недель не поднимал крышку рояля. А вместе отдельный сам обязан для себя определять, сколь ему заниматься. обще виолончелист Даниил Шафран говорил: «Когда я не позанимаюсь, я алчущий и злой». Судя по всему, он своих занятий не пропускал. Кстати, вчера я у одного известного врача расспрашивал: что нуждаться спать, есть, упражняться физкультурой, сексом и так далее? Он ответил, что всё индивидуально, отдельный повинен установить свою норму и придерживаться ее. Так же и с занятиями на фортепиано или другом инструменте.
+— Ваша делание требует хорошего здоровья. Что вы делаете для его поддержания?
— Делаю по утрам зарядку. Я не могу сказать, что моя делание сама по себе требует хорошего здоровья, все огромных затрат энергии — определенно. следовательно должен высыпаться. если я не высыпаюсь, трудиться трудно.
+— Страдаете бессонницей?
— затем концерта отроду не могу заснуть. Прибегаю к снотворным, но даже они не за помогают.
+— Вы бываете, Женя, в концертах, слушаете музыку?
— Конечно. выслушивать музыку — это и возмещение моих личных потребностей, и секция моей профессиональной жизни.
+— Вы — личность известный. К вам зачастую обращаются с просьбами? Кого-то послушать, что-то рекомендовать?
— всего что я вернулся из Вашингтона. потом концерта ко мне подошла китайская семейство — родители и двое маленьких детей. Вручили мне видеокассету с просьбой посмотреть и послушать игру их восьмилетнего сына. Я просмотрел запись, позвонил этим людям и мы обстоятельно поговорили.
+— теперь необыкновенно большое цифра китайцев и японцев, по крайней мере, здесь, в Америке, занимаются музыкой. Как вы считаете, они составляют конкуренцию русским?
— В будущем — составят. И тот китайский мальчик, и японские дети, чьи видеокассеты я смотрел раньше, если будут развертываться правильно, составят всем, а не исключительно русским, сильную конкуренцию, поскольку они невероятно талантливы. выключая того, и у японцев, и у китайцев богатая музыкальная культура. В Китае музыкальные традиции существовали еще тогда, если нынешних европейских народов и в помине не было. Японцы — тоже музыкальный народ. Я был в Японии десять раз и донельзя люблю их народную музыку. И вообще, несмотря на свою внешнюю сдержанность, я бы сказал, на чрезвычайную внешнюю сдержанность, японцы — народ неестественный и горячий.
+— Что читаете сейчас, Женя?
— Дневники Святослава Рихтера. Это необыкновенная книга. В ход четверти века, в задний промежуток жизни, он записывал свои впечатления о многих концертах и прослушанных записях. Мысли Рихтера узнаешь от первого лица, а не в чьем-то пересказе. В конце книги приведены причина о количестве сыгранных им концертов, о том, в каких городах и странах мира он играл. Меня поразил вальяжный запас Рихтера, составивший колоссальную цифру — 903 произведения!
+— А быль ли, что Рихтер, послушав игру 12-летнего Жени Кисина, сказал: «Учить этого мальчика нечему»?
— Я о таком сроду не слышал, во всяком случае, я для него отроду умышленно не играл. В его дневниках моя род один раз упомянута, он слышал мою игру по телевизору. Правда, это было не лучшее мое выступление.
+— В нашем разговоре прозвучали фамилии Рихтера и Гилельса, и это естественно. Я вспоминаю покойного педагога моей дочери — Марию Александровну Шарикову. Она считала Гилельса более лиричным, более глубоким пианистом, чем Рихтер…
— Это музыканты бездонной глубины. Что же касается лиризма, то и у того, и у другого лирика вряд ли была одной из главных черт. посреди ними, я думаю, значительно больше сходств, чем различий. А кто из них лучше — нельзя сказать, ибо речь идет о музыкантах высочайшего уровня. Конечно, за находились люди, отдававшие важность либо одному, либо другому. эпизодически это отличие принимало ненужные формы, то есть, отдавая дань одному, другого люди чуть ли не отрицали. Нет, не отрицали, а принижали. Я ценю и люблю обоих. Ни тот, ни иной не являлись лириками в чистом смысле этого слова. Конечно, лирика не может не забавлять роли в творчестве любого крупного музыканта. И все же, говоря о Рихтере и Гилельсе, я прежде назвал бы глубину, а после уже — лирику.
+— Не могли бы вы, Женя, прокомментировать строки Евгения Евтушенко: «Я знаю, что такое слава. / Она — ошейник из цветов».
— Абсолютно согласен с поэтом, кое-что знаю по себе. Во-первых, реноме в порядочный степени лишает человека свободы: чем больше смертный известен, тем менее свободным он становится. Во-вторых, бессмертие накладывает на тебя огромную ответственность.
+— Закончу интервью традиционно: что бы вы пожелали нашим эмигрантам в Америке?
— Я хотел бы желать им обретения того, о чем они мечтали, отправляясь в эмиграцию. Желаю всем им счастья в новом доме.
