Поскольку моя жизнь прошла в музыкальной семье (жена и дочь — профессиональные пианистки), то музыканты, их творчество интересуют меня всю сознательную (журналистскую) жизнь… Поэтому не могу не порадоваться большой удаче: мой собеседник — пианист и д
+— Игнат, маломальски слов о себе: где получили музыкальное образование, как складывалась ваша карьера? Кто в семье ваших родителей (или дедушек и бабушек) обладал музыкальными способностями?
— Музыкальное фабрикация я получил в Соединенных Штатах, где вырос, после — в Англии, а после опять — в Соединенных Штатах. Но образование мое как сплетня и как музыканта прошло в Лондоне, куда я поехал ради выдающегося педагога Марии Курчо, которая рядом 40 лет там преподаёт частным образом. Вернувшись из Англии, я поступил в Кэртис Институт — консерваторию в Филадельфии. Это — самая лучшая консерватория в Америке, если не в мире.
+— Не удержусь, для не возразить: а Джульярд? А Манхэттен скул оф мьюзик?
— Джульярд — хорошая консерватория, а MSM не идет ни в какое отожествление с Кэртис. Джульярд принимает чересчур куча студентов — как бы это сказать? — среднего качества. Я не говорю о балетном или театральном отделениях, я их не знаю, а на музыкальном отделении там учится подле 800 человек. В Кэртисе же только 160 студентов, в общей сложности. Может быть, лучшие 160 в Джульярде и не хуже, чем в Кэртисе, но… В Джульярде и круг весь не та — соревнуются в технике: кто громче, быстрее и так далее. Если вы вникните во все эти дела, то убедитесь, что Кэртис — музыкальный вуз высочайшего класса. Я учился там на двух факультетах: дирижерском и фортепианном.
+— Трудно учиться на двух факультетах сразу?
— Конечно. Это несказанно серьезное дело. Но в 1995 году я консерваторию окончил, путем четыре года женился. выбывать из Филадельфии причины не было, следовательно я там и остался. А теперь, если я летаю по всему миру, немаловажное авторитет имеет то, c каким аэропортом ты чаще только связан. Филадельфийский, честный говоря, нравится мне больше, чем всякий из нью-йоркских аэропортов.
+— Чем же вам не нравится, например, JFK?
— Даже если прислуга живет в Манхэттене, то лететь круг раз в JFK — пытка. отродясь не знаешь, сколь времени эта путешествие займет!
Мне нравится Филадельфия, где я учился, а сегодня и по работе я связан с этим городом. С Филадельфийским камерным оркестром я сотрудничаю со студенческих лет, теперь я — передовой дирижер. Все это не привязывает меня к Филадельфии, а дает значение там оставаться.
+— Как же вы стали главным дирижером оркестра? Как это делается?
— Не надо это делать, надо дать мочь событиям или карьере развертываться самостоятельно. далеко важно, дабы это было постепенно. отдельный раз, если я слышу об очередном вундеркинде, я чувствую, как сжимается мое сердце. У всех, кто [связан с созданием этого феномена], неправильный, безнравственный подход. Родители таких детей не дают им возможности вырасти, пользоваться нормальное детство, встать на ноги. У этих детей отнимают друзей, отнимают мочь физической активности: пробежаться, поплавать, построить в лесу какой-то домик и тому подобное. вместо только этого дитя весь день сидит в закупоренной комнате, занимается. Безумно жаль этих детей.
+— Значит, вы против вундеркиндизма?
— бояться против! Что по-настоящему трагично? Эти дети — а они еще дети! — не имеют за душой того, что дозволено говорить людям. Нас поражает как раз то, что они — маленькие, поражают их технические способности. Но этого не может пить на всю жизнь. Заметьте, что к 25-30 годам о вундеркиндах, за редчайшим исключением, забывают. надо не лишь не пришпоривать молодых музыкантов, а, наоборот, охранять за постепенностью развития. В этом смысле мне адски повезло, потому что ни мои родители, ни учителя, что не менее важно, ни в коем случае не давили на меня. превратно — дали мне мочь разгораться самому, постепенно, со своей натуральной, что ли, скоростью. Мне дюже повезло в том, что у меня широкое, богатое культура — для музыканта вещь только важная. Принято считать, что для музыканта формирование — дело десятое, что он может быть, извините, круглым ослом во всем, что не касается музыки. Но если он выходит на сцену шалить симфонию Бетховена или пение Моцарта, то что он может сказать, не имея опыта жизни, любви, обладая узким кругозором? Всё, что он скажет, довольно бледным отпечатком того замысла, того духовного посыла, что содержится в великих произведениях.
+— Игнат, вы имели в виду образование, полученное в школе и Кэртисе?
— Мои родители дали нам, братьям, прекрасное домашнее образование. Не один в общем плане, но и по конкретным предметам. Они занимались с нами русским языком, математикой, физикой, астрономией (отец), русской историей.
+— Напомню нашим читателям, что Александр Исаевич по профессии педагог…
— Это так, скажу больше: он — примечательный педагог! Он один из самых лучших, а может быть, настоящий наи учитель, с которым я встречался в жизни. Он обжигает, увлекает! Ты абсолютно не замечаешь времени, хочешь раз и определять дальше. Его урок похож на самое захватывающее приключение, как приключения Гекльберри Финна или Шерлока Холмса. Удивительно, как доля одаривает людей — как словно не хватает его дара художника, общественного деятеля. Если возвращаться к музыке в этом плане, то есть большие музыканты, являющиеся и великолепными педагогами. Но немало таких, кто хорошо играет на фортепиано, струнных инструментах и так далее, а учитель — никакой, вручать свой опыт не хочет, не любит, ему скучно. Родители привили нам суть — дружба к процессу узнавания. Я думаю, отсюда и моя любовь к чтению. Я читаю и беллетристику, и книги по экономике, политике, науке.
+— На каких языках вы их читаете?
— Предпочитаю на русском и английском, но могу пробегать и по-французски, по-итальянски и по-немецки.
+— От кого же вы унаследовали музыкальность?
— дар Бога, наверное, потому что в нашей семье никакой подобной традиции нет. Бабушка, мамина мама, два года занималась музыкой, но нисколько из этого не вышло. Папа тоже занимался чуть-чуть в раннем детстве, в Ростове.
+— А если вы поняли, Игнат, что будете музыкантом?
— Я начал трудиться музыкой достанет поздно, лет в 9, и уже в ход полутора лет мне стало ясно, что без музыки долголетие для меня не имеет смысла.
+— Кем вы считаете себя как исполнитель? Романтиком, интеллектуалом, виртуозом и т.п.? Что, вернее, кто, по мнению критиков, вам удается больше всего: Шопен, Бетховен, Шуман, композиторы ХХ века: Дебюсси, Шонберг, Берг?
— Трудно сказать… Лучше только я отвечу словами Шостаковича: «Я солдат музыки». вопрос исполнителя существенно отличается от задачи композитора. Когда-то это было одно и то же, после — раздвоилось. ныне люди, которые не сочиняют музыку, должны, в первую очередь, донести до слушателей козни композитора. Не надо выпячивать себя, обнаруживать свой стиль. случалось говорят: «Горовица позволительно испытывать по первым же аккордам». почасту про это «узнавание» малость перебирают — это во-первых. Во-вторых, это неправильный подход к исполнительству. Потому что пианист, певец, правитель не должен, не имеет права подминать под себя композитора. То есть прокручивать музыку в своей внутренней мясорубке, а на выходе стяжать известный смешанный фарш. Так говорили, промеж прочим, о Рахманинове: он всех композиторов играет как Рахманинов. Я как раз с этим не согласен, но в той степени, в который это правда, это — не хвала Рахманинову, как думают некоторые. У каждого композитора свой звук, свое звучание, свой естественный мир, своя философия. И вот это должен отразить, выразить в полной мере. Так что в этом смысле интерпретатор, деятель лишь хамелеон. То есть Бетховен вынужден шуршать по-немецки, Чайковский и Шостакович пусть звучат по-русски и так далее. Если я играю Шостаковича, то я хочу, дабы говорили: «Звучит Шостакович», а не «Солженицын играет Шостаковича». Худшего комплимента не придумаешь!
Ответить на вопрос, что мне больше только удается, сложно. Меньше только меня интересует, грубо говоря, романтическая музыка, за исключением Брамса. Его даже трудно назвать романтиком. В какой-то мере это относится и к Чайковскому. искусство другой половины девятнадцатого века меня интересует меньше, чем искусство века XX. Зато классика: Бетховен, Моцарт, Шуберт — в моем репертуаре всегда.
+— сколь лет вы выступали как пианист, Игнат? Или мой задание некорректен — с исполнительством вы не расстались?
— Я продолжаю активнейшую исполнительскую деятельность, почти 50 на 50 —дирижирование и исполнительство. Свой зачинщик открытый согласие я дал в 10 лет. Но не могу сказать, что моя судьба пианиста началась именно тогда. имя Богу, что не началась. мера концертов росло мало по малу. В десять лет я сыграл два концерта, в следующем году — три и так далее. теперь мне тридцать лет, уже лет десять я выступаю, как говорится, full time, побывал приблизительно в 25 странах мира, объездил всю Европу, Америку, был на гастролях в 47 Штатах. Выступал в Японии, в Австралии. отдельный год у меня гастроли в России. Бываю не токмо в Москве и Петербурге, но и в провинции: в Екатеринбурге, Самаре, Новосибирске, Нижнем Новгороде. Здесь серьезное, глубокое положение к музыке, мало чем уступающее Москве и Санкт-Петербургу. Мне нравиться ходить в России, к тому же это для меня путь поближе познакомиться со страной, от которой нас, братьев, оторвали в самом юном возрасте.
+— В настоящее дата вы — передовой правитель филадельфийского камерного оркестра. что лет вы им руководите? Весь ваш запас перечислить, видимо, трудно, но назовите хотя бы «ударные» произведения.
— Во главе оркестра я седьмой год. Играем симфонии Моцарта и Бетховена. Исполняем музыку XVIII века, масса — классической, например, Шуберта, Мендельсона, Гайдна. И после — чернь музыки XX века. Например, удивительный «Дивертисмент» Бартока, Бриттен, Шостакович…
+— Кто из известных музыкантов играл с вами?
— Мстислав Ростропович, Владимир Ашкенази, великое голос Сильвия Макнер, Лучано Паваротти, Гэри Граффман… А как певец я сотрудничал с такими дирижёрами как Превин, Бломшедт, Заваллиш, Пендерецкий, Дютуа…
+— Вы участвовали в конкурсах пианистов или дирижеров?
— В свое эра я выиграл премию «Эвери Фишер прайз», которая в какой-то степени помогла моей карьере. Это далеко престижный конкурс, проходящий заочно. То есть, жюри ходит на твои концерты, а ты об этом нуль не знаешь. после звонят и поздравляют. Или не звонят… А общий конкурсы — дело порочное, на Западе приказ к ним, мягко говоря, двусмысленное. Потому что это имеет слабое известие к самому нашему делу, к музыке. И так эти конкурсы устроены, что не то ищется и не то вознаграждается. Здесь важно, кто кого передубасит, кто быстрее, кто громче (смеется). искусство это вещь большее, вечное, дабы в ней соревноваться. Конкурсов теперь стало заметно меньше, надеюсь, они исчезнут еще при моей творческой жизни, поскольку они — антимузыкальное явление.
+— У вас двое детей. Если у них есть способности к музыке, хотите ли вы с Кэролин, дабы они стали профессиональными музыкантами? Жена, как я понял, присутствует на ваших концертах, «болеет» за вас…
— Во-первых, нашей малышке всего 10 месяцев, старшему тоже мало — 2 года. Но у мальчика способности к музыке есть. Мне рассказывали, что в моем раннем детстве — чуть музыку играют — я останавливался, как вкопанный, и просил еще. То же самое, я вижу, происходит с сыном. Хотим ли мы, дабы они стали музыкантами? Это бесконечно много для меня вопрос. Я несказанно хочу, дабы дети понимали и разделяли со мной ту неземную радость, которую приносит музыка. Мне было бы грустно и печально, если бы они не разделяли со мной этого. Мне важно, дабы у них была доброжелательство к музыке, и неважно, кем они станут. Конечно, каждому хочется, дабы его дети его превзошли. Так что было бы замечательно, если бы дети превзошли меня на место музыки. Но поскольку я знаю, который это много мир, который часто неблагодарный, то я никому не мог бы советовать посвящение себя музыке в отсутствии беззаветной к ней любви. Если есть эта страсть беззаветная, тутто не единственно можно, но и надо быть музыкантом. Приходится, к сожалению, констатировать, что у некоторых наших коллег, позволительно даже назвать крупные имена, нет этой беззаветной любви к музыке. И это далеко печально.
+— Жена многократно бывает на ваших концертах?
— Старается бывать, болеет, как вы выразились, за меня. Хотя безотлагательно это заниматься труднее — двое маленьких детей. Она врач-психотерапевт, но музыку боготворит…
+— Вы основательно устроились в Филадельфии? У вас дом, квартира? Если получите предложение, скажем, из России или Европы, поедете?
— Жизнью в Филадельфии мы больно довольны. У нас дом, в Америке покупать его несложно. Что довольно дальше — кто знает? совет о работе все срок приходят, но пить или не пить зависит от того, имеет ли новая страда художественный, творческий смысл. Оркестр может быть не непроходимо знаменит, но круг в нем творческая — есть та самая беззаветная верность к музыке, о которой я говорил. И наоборот. Я дирижировал многими симфоническими оркестрами с громкими именами. И встречал подчас абсолютно мертвое известие к музыке!.. Сидят, развалясь на стуле, им на всё наплевать, отбывают номер… Трудно в это поверить, но это так!
+— Какова отличие среди дирижированием симфоническим и камерным оркестром?
— Есть воз симфодирижеров, которые и не умеют править камерным оркестром, и боятся это делать. Потому что, на самом деле, камерным оркестром в каком-то смысле править труднее, чем симфоническим. совершенно другая динамика исполнения произведений и, что немаловажно, совершенно другая фактура. Читателю дозволено объяснить это так: в камерном оркестре всё на виду, все несравненно обнаженней, чем в симфоническом оркестре. И там, где, скажем, 16 первых симфоскрипок сыграют неплохо, у 6 скрипок камерного оркестра довольно громыхать значительно хуже. Потому что — обнаженнее. Получить правильную, желаемую сброд звука в камерном оркестре значительно сложнее.
Переход от дирижирования камерным оркестром к симфоническому тоже имеет свои особенности, но для меня они — проще, я их примерно не замечаю.
+— повторять о музыке позволительно бесконечно. сегодня хочу спросить вот о чем: как многократно вы бываете в Москве, видитесь с родителями?
— В Москве бываю, как минимум, два раза в год. Обычно, даже если гастролирую не в Москве, заезжаю туда, воеже навестить родителей. И стараюсь хотя бы раз в год приехать в Москву без гастролей, частным образом, именно для того, дабы погостить у родителей, помочь им в работе — им за не хватает рук: переводчиков, корректоров и так далее.
+— Оба ваших брата живут в Америке?
— Нет, старший брат, Ермолай, живет в Москве, уже пять лет, станет основательно там засел. Он тоже женат, у него двое детей, работает консультантом крупной американской компании. В чем значение их деятельности? Они помогают русским фирмам начинать на ноги, быть успешными в бизнесе. А Степан, которого вы видели затем моего концерта в Нью-Джерси, живет в Нью-Йорке. Он тоже консультант, но совершенно в другом направлении, а именно — в энергетике. Он вовлечен безотлагательно в намерение строительства в Нью-Йорке новой электростанции. Это, как вы понимаете, ныне актуально.
+— Где они учились?
— Оба окончили Гарвард, аспирантуру Ермолай закончил в Принстоне, а Степан — в MIT, Массачусетском технологическом институте, одной из лучших инженерных школ Америки.
+— Ну и в приговор нашей беседы, Игнат: что бы вы пожелали россиянам, живущим в Америке?
Не пренебрегать Россию. Конечно, надо желать успехов, счастья — семейного и любого другого. Но нам всем не надо забывать Россию, забывать, какая она несчастная, невезучая и все-таки — прекрасная страна, сколь в ней того, чем мы дорожим: духовности, щедрости, христианского отношения к близким, открытости. Русская культура, музыка, словесность остаются великими, и не забывать наше имущество — вот что я пожелал бы и себе, и вашим читателям.
