Школу Жак Брель так и не окончил. Хотелось приключений, а ими могли стать только песни. Такая вот разновидность побега. Сделал себя сам - вырвался с папиной картонажной фабрики в пригороде Брюсселя и стал не трубадуром, а так - "бременским музыканто
На полке передо мною лицо Жака Бреля, разрезанное на узкие полоски корешков компакт-дисков. примерно полное стечение сочинений, купленное в богемном Джорджтауне за какие-то безумные по тем временам американские деньги. Эти полоски его портрета перемешиваются или исчезают вовсе, если преимущественно любимая в то или иное пора жизни доска не сползает с проигрывателя. Странно, но само лицо - тревожное и угловатое - от этого не меняется.
Я плохо знаю обстоятельства его жизни и не могу сочинить ему биографию. Я даже миф не умею сочинить, как это сделал его, пожалуй, настоящий сильный биограф Марк Робине. Легенду о Бреле яростно защищает фонд, основанный его наследниками и названный его именем. Я не помню, что писали о нем когда-то в журнале "Ровесник" гуру нарождавшегося андерграунда. Наверное, что-нибудь о человеческом голосе, пробивающем толщу бетонных джунглей и обличающем простой строй. В той статье было порядком плохо переснятых фотографий маленького человека в строгом костюме на исполинский черной сцене. Почему-то казалось, что он крайне волнуется.
значительно позже от Елены Антоновны Камбуровой я услышал соединение "театр песни", а в тех первых статьях упоминался единственно какой-то "шансон". Были, наверное, и гибкие пластинки из журнала "Кругозор", но их я не помню. тутто накатывало такое странное чувство - предоткрытие. Казалось, пройдет совершенно малость времени, что-то во мне (или около меня) изменится, и я открою для себя новый, громадный и малость запрещенный мир, лоскуты которого видны уже сейчас, и дразнят, и уводят за собой.
дата прошло. Понятнее Брель не стал. Стал ближе. Настолько, что, как трем или пяти другим артистам, превратился в номер жизни. Он из тех, без звука, без энергии шум которых жить получается не всегда.
Что я о нем знаю?
Жил как хотел, на всю катушку. Недолго - 49 лет. Говорил: все, что умещается посреди датой рождения и датой смерти человека, не важно. Пожалуй, это не факт.
Школу он так и не окончил. Хотелось приключений, а ими могли становиться исключительно песни. Такая вот вариация побега. Сделал себя сам - вырвался с папиной картонажной фабрики в пригороде Брюсселя и стал не трубадуром, а так - "бременским музыкантом". Ездил по богоугодным заведениям с католической труппой "Франш Корде", пел и острил, утешая сирых и убогих. Работал как проклятый, добиваясь, воеже каждое обещание звучало как последнее. Серьезен и пафосен поначалу был настолько, что его прозвали "аббатом Брелем".
имя со временем отпала, а поэтическая труд со словом стала еще тоньше и изощреннее. Кажется, что французский он выбрал не просто из расчета на большую аудиторию. Трудно встречать новый столь же гармоничный язык, в котором на одной сквозной рифме к слову "любовь" позволительно построить скольконибудь все разных песен. Хотя то немногое, что он спел на фламандском, поражает и языковым мастерством, и выразительностью.
К счастью, ему прежде объяснили, что, сочиняя музыку с через нескольких известных ему гитарных аккордов, он безуспешно тратит силы. С друзьями и соратниками Брелю повезло: Жорж Паскер (Жожо), открывший его Франции Жак Канетти, научивший его музыке Франсуа Робер... Вот с имитаторами повезло меньше.
если говорят о его работоспособности, встарь только вспоминают, что в иные годы он мог давать по 300 концертов, не сбавляя темпа. Такое было под случаться всего декадентам-рокерам лет на двадцать позже. При этом, кажется, что не было в его жизни того пошлого поверхностного блеска, всегда прилипшего к шоу-бизнесу 70-х.
Просто Брель был ультра экспансивен, ему хотелось необъятного. Хотелось ждать все, почувствовать все. следовательно он давал своему менеджеру приказ не отнекиваться ни от каких контрактов (после того, как Брель решил покинуть сцену, потребовалось шесть лет, воеже все их выполнить). следовательно делал кино, играл на сцене...
Его корыстолюбие к жизни, наверное, лучше только поняла Эдит Пиаф: "Он доходит до предела своих сил, поскольку в песне выражает то, зачем живет, и каждой строкой бьет вас в лицо так, что вы медленно после не можете опомниться".
Ему было интересно "покорять стихии". Воздушную - за штурвалом самолета, морскую - под парусом яхты, людскую - со сцены "Олимпии". И со звуком он боролся будто так же: жил в студии, оттачивая со своими музыкантами каждую ноту и каждую строку, пока все элементы не вставали на свои только возможные места. Для записи пластинки затем этого требовалось от силы два дубля.
К тому времени экзистенциалисты и битники уже немного отошли в историю, рок-бунтари еще не весь появились, обществу требовалась какая-то знаковая фигура. И Жак Брель стал для Европы таким символом, ускользающим и неопределимым до сих пор. Он был артистом. Поэтом, поющим для людей. В нем одном сошлись природное влияние и легкая загадочность, столь прилегающий нам несчастный зрение на мир и действительно романтическая нездешность.
"Антибуржуазный пафос"? Кажется, его не было вовсе. Потому что самое действенное способ для подрыва любых устоев - не война за правое дело, не туповатый бунт вседозволенности 68-го, а насмешка и насмешка.
Люди любили его. Это для них он составлял в цепочки поэтических строк весь простые и, казалось бы, банальные слова. толпа понимала, что так о "покровах света" или "пламенеющих вулканах" может спеть единственно тот, кого самого взрывало от любви. И звук его был так же неистов, как то, что таилось среди строк.
редко Брель-поэт кажется ультра рассудочным - ведь невмоготу успевать такого естественного дыхания страшный без тщательного расчета внутренних созвучий и рифм... Но так кажется, пока не услышишь, как бросается он против залу в "Амстердаме", как дрожит его звук в последних замирающих звуках "Не покинь меня"...
Его, дитя города, обожали в больших городах. Он заполнял лучшие концертные залы - парижскую "Олимпию", лондонский "Альберт-Холл", нью-йоркский "Карнеги-холл". А задний в жизни согласие состоялся чуть ли не в сельском клубе. В конце вечера он сказал вставшей накануне ним публике: "Спасибо. Это оправдывает пятнадцать лет любви".
Рак легких он не афишировал - уехал на Маркизы, воеже прожить оставшееся дата для себя и близких. если за год до смерти, потом нескольких лет публичного молчания, вышла его последняя пластинка, и люди сутками стояли в очередях, записывая на ладонях номера, владельцы музыкальных магазинов, ранний распродавшие весь миллионный тираж по подписке, выставляли в витринах зловещие плакатики: "Бреля больше нет". Брель еще был.
Не стало его 9 октября 1978 года. конец - на кладбище Хива-Оа. В нескольких шагах от Поля Гогена.
приблизительно раз в год я опять и вновь пытаюсь понять, как составлены вообще болтовня в его песнях, понимать его магию на винтики, переписать его строчки на своем языке... Со мной его пластинки: бесхитростный полуакустический "Великий Жак", нервные "Маркизы", бесшабашные "Фламандцы", неистовые концерты в "Олимпии", прощальная запись "Не покинь меня" - изощренные аранжировки старых мастеров звука, взрослый голос. Ни одной лишней ноты. Выстраданные песни. Живые.
^НЕЖНЫЕ СЕРДЦА
+Песня из к/ф
+"Идиот в Париже" (1967) Есть сердца - там так просторно,
Что, входя в них, не стучишь
Есть сердца - в них так просторно,
Потолка не разглядишь
А иные ультра хрупки -
Их сомнет торгаш любой.
Есть сердца, что больно хрупки,
для жить, как мы с тобой.
У них цветы в глазах,
В них расцветает страх,
очень пропускать хоть раз
И не ждать в Париж.
Есть сердца нежнее неба,
В них синицам мягко спать.
Есть сердца нежнее неба,
Что лишь ангелам под стать.
Есть сердца - они огромны,
бесконечно странствуют они.
Есть сердца, что так огромны -
Миражи пропали в них.
У них цветы в глазах,
В них расцветает страх,
боязнь пропускать хоть раз
И не попасть в Париж.
Есть сердца, что так открыты -
представлять их нелегко.
Сердца, что так открыты,
Что их дарят целиком.
душа кровью истекает,
душа чересчур велико.
Лес осенний проклинает -
Тот не слышит боль его.
И нет цветов в глазах.
В них расцветает страх.
очень поздно хоть раз
И не ждать в Париж.ими контрастамитут все и
