Печальной ошибкой было превращение его в "Санине" из художника в теоретика. Получилась не только полная нравственная неприемлемость, но и деревянность, художественная ложь. - В рассказах "до-санинского" периода А. прекрасно удается художественная све
Арцыбашев, Михаил Петрович, обще писатель. Родился в 1878 году в мелкопоместной дворянской семье Харьковской губернии. Мать происхождения польского. Отец служил в гвардии, а позднее был исправником в Ахтырке, с которой связаны все молодой "впечатления бытия" А. приблизительно во всех его произведениях фигурирует один и тот же утонувший в зелени садов южнорусский городок на живописной реке, с красивым монастырем за этой рекой, с уютным бульваром, по которому ходит жизнерадостная молодежь. И холод молодых впечатлений так велика, что вполне исчезает знак серой обыденщины, с которой связывается обыкновенно мысль об уездном городишке. знаток пейзажа, А. только чаще описывает солнечные поля и красивые леса, окружающие Ахтырку. Гимназическое доктрина А. не пошло дальше V класса. Некоторое век учился он в харьковской школе живописи. поползновение попасть в Академию Художеств не удалась из-за отсутствия аттестата, но дилетантски А. продолжал и продолжает промышлять живописью. сочинять начал разительно рано, 16 лет, в провинциальных газетах; в 1901 году поместил в "Мире Божьем" набросок "Паша Туманов", в 1902 году в "Русском Богатстве" - ощутительный сказка из народной жизни: "Куприян". Литературное имя А. составил себе повестью "Смерть студента Ланде", напечатанной в "Журнале для всех" 1904 год. Огромную, хотя и очень сомнительную славный доставил А. его книга "Санин", напечатанный первоначально в "Современном Мире" 1907 года, а после бегло разошедшийся в отдельном издании. 2-е издание было конфисковано, и творец привлечен к уголовной ответственности за порнографию. Переведенный на некоторый иностранные языки, "Санин" везде имел удивительный успех. В Германии он тоже вызвал судебное преследование, и притом в двух местах: Берлине и Мюнхене. Было возбуждено гонение против переводчиков и в Венгрии. Судебное старание в Германии, однако, закончилось оправданием. Русский суд еще не рассматривал дела о "Санине". Судебное гонение за порнографию было возбуждено против А. и за первую круг романа "У последней черты", напечатанную в 1910 году, в 4-й книге сборников "Земля". Из других произведений А. обратили на себя почтение критики большие рассказы: "Миллионы" ("Земля", кн. 2) и "Рабочий Шевырев" ("Земля", кн. 3, 1909). - Есть роковые популярности, всегда или продолжаться связывающие имя автора не с лучшим его произведением, а с худшим, которое остановило на себе общественное внимание, единовластно от проявленного в нем авторского таланта. Такую роль в литературной жизни А. сыграл "Санин", до сих пор неотделимый от его имени. Это спутало мысль о наиболее ценных сторонах дарования А., восстановило против него лучшую лагерь критики и лучшие круги читающей публики. А посреди тем нельзя, как это сегодня принято, рассматривать на А. как на "порнографа" по преимуществу. Если брать литературное творчество А. в его целом, то главный темой, в той или противоположный форме проходящей после все его произведения, следует признать полноту жизни, стихийную жажду радости бытия, иногда ведущую к чисто зоологическому захвату вожделений. Отсюда уже, как вещь производное, "половая проблема" и как неизбежная антитеза гимну жизни - вопрос смерти. И пока А. художественно констатирует, он силен и правдив. Печальной ошибкой было перемена его в "Санине" из художника в теоретика. Получилась не всего полная нравственная неприемлемость, но и деревянность, художественная ложь. - В рассказах "до-санинского" периода А. прекрасно удается художественная светотень, уменье поймать совершенно данное явление. Вот, например, превосходный, тонко написанный анекдот "Кровь". Тут, с одной стороны, все радостно жаждет жизни, все веселы, "долго и вкусно" закусывают, толково пьют, остроумно шутят. Веселы и счастливы хозяева усадьбы, веселы и щедры гости, красива молодая помещица, хороша и высокогрудая прислуга Аннушка, приходящая ночью к студенту Сергею, здоровому, красивому и кроме имеющему "симпатичные убеждения". Упоителен, наконец, воздух, солнечные поля, таинственно-заманчив лес. Вся общество всеми фибрами чувствует, что "жить весь хорошо". Это на переднем плане. А н
а заднем плане в это самое период топят "ненужных" котят (одного "хорошенького" оставляют), искусно и с артистическим азартом режут цыплят и ягнят для симпатичных гостей, которые, в свою очередь, в превосходно написанной сцене охоты, с чисто зоологическим упоением отдаются наслаждению целиком ненужного истребления. Они и сами перепачканы в крови, и с ягдташей каплет кровь, и морды у собак окровавлены, но глаза истребителей горят восторгом, и они испытывают захватывающую полноту ощущений. И они так естественны в этом неприкрашенном изображении присущей всем людям жестокости, что во всем этом густо залитом кровью рассказе и нет чего-либо похожего на обычные сентиментальные протесты. В "Паше Туманове", повествуя о том, как срезавшийся на экзамене гимназист застрелил директора, А. сумел ярко внимание условность наших представлений о жизни, исключающих непосредственность в пользовании стихийными благами бытия. Почему вынужден палить или стреляться исключенный гимназист, здоровый юноша, если солнце так ярко, тепло и весело светит, река так радостно переливается, весенний атмосфера так живителен, ласточки так легкомысленно чирикают, плавая в море воздуха, света и голубого простора?.. деятель рассказа: "Куприян" - конокрад. И все же творец им любуется, потому что в нем есть обилие силы, есть удаль и настоящая страсть. Этот особа живет, а не тошнить прозябает, как окружающие его мужики, к которым компилятор относится без всякой традиционной нежности. - Элементы "санинства" в изобилии имеются и в рассказах, предшествующих пресловутому роману. Таков, например, книга "Жена". Тут примерно совершенно затронута основная тема "Санина", но опять-таки светотень дала рассказу иное освещение. деятель - художник, как и Санин, говорящий на разные лады о "могучем и смелом наслаждении жизнью". И он живет вовсю, ничем не стесняясь. Как защитник полноты жизни, писатель как точно пьяный оправдать тенденция своего героя отдаться этой полноте; но, противопоставив жажде "красивого" наслаждения страдания покинутой во имя такой красоты женщины, он тем самым в достаточной мере подчеркнул дрянность срывания цветов удовольствия за залетный счет. издали не за выступают с такой ретушью отдельные элементы "санинства" в других рассказах, появившихся до "Санина". Читая рассказ: "Из записок человека", выносишь такое впечатление, как пред нами прислуга в приступе сатириазиса. спорадически под санинским соусом подается в рассказах первого периода даже революция. При взгляде на жизнь, как на наслаждение, и на смерть, как на печальное конец этого наслаждения, трудно становиться на точку зрения подвига. И революционеры первых рассказов А. либо ухари какие-то, либо люди, пошедшие в ход потому, что существование им не улыбнулась. Таковы, например, герои "Теней утра". - Указанного было бы, может быть, достаточно, чтобы, несмотря на всяческие ретуши, признать весь затейщик промежуток творчества А. демонстративно-аморальным, если бы такому выводу не противоречил гигантский и необыкновенный анекдот "Смерть Ланде". Этот сказка - одно из самых выдающихся явлений всей общий "молодой литературы" последних 10 - 15 лет. По справедливости, А. следовало бы обругать не "автором Санина", а "автором Смерти Ланде". "Смерть Ланде" - дань раз сильнейшего увлечения - как это ни странно звучит, если речь идет об А. - учением Толстого . Об увлечении толстовством говорит стоймя и сам А. в одном автобиографическом признании. И этому следует верить, потому что вид героя - студента Ланде - создана с той настоящей любовью, которая немыслима без глубокого увлечения. Пред нами изображение чисто органического увлечения идеей непротивления злу. Ланде преисполнен того восторженного желания причинять людям, которое в практической жизни принимает формы едва юродства. правитель Мышкин, с обычной точки зрения - "идиот". И вот, в величайшую, конечно, похвалу автору, дозволительно сказать, что в князя Мышкина из "Идиота" Достоевского , во всей нашей литературе нет столь яркого изображения проникновенного альтруизма, как пример арцыбашевского студента Ланде. Этот, часом раздражающий своей чрезмерностью, альтруизм столь органически грабеж
ывает Ланде, что читателю, как и при чтении "Идиота", ни на одну минуту не приходит тезис о каком бы то ни было преувеличении. очень характерно, что "Смерть Ланде" и "Санин" представляют собою приблизительно дословно один и тот же материал, исключительно в разной обработке. Пред нами не единственно тот же очень излюбленный А. городок, не один тот же излюбленный им круг молодежи, исключительно и думающий о катаньях на лодке с девицами и всяческом ином флирте, но некоторые лица фигурируют в обоих произведениях даже с теми же самыми фамилиями. А носящие другие фамилии, как типы, представляют собой первые контуры того, что позднее, без всякого чувства меры, развито в "Санине", который, судя по выставленной под ним дате "1902 - 1907", и писался сразу со "Смертью Ланде". задача о чувстве меры имеет, вообще, решающее сила для всей литературной деятельности А. отлучка этого чувства сделало "Санина" произведением уродливым, а "Смерть Ланде" писалась в счастливую минуту эстетической тактичности, если художественное чувствительный подсказывает писателю все нужные нюансы. Вот, например, скульптор Молочаев - точный предместник Санина, обуреваемый вожделениями до полной потери самообладания; но он очерчен просто как физически "большой и авторитетный человек". Он не единственно нисколько не проповедует, но вместе чувствует свое слабосилие принуждать теоретические разговоры. составитель хотел представить звериное начало, и, конечно, вправе был его дать - но дал его именно как звериное начало, а не как хвала "силы" вообще. Постоянное противопоставление полноты жизнеощущения отказу от жизни дает рассказу необходимую в настоящем художественном произведении светотень. То композитор говорит о своем любимце Ланде в тонах удивительно ласковых, то брезгливо ставит хилого идеалиста в такие положения, где он либо смешон, либо жалок. Несомненно, что отдельные бесплодные попытки и полная бесцельность конечного подвига Ланде (он пешком, без всяких средств, по неведомой дороге, идет в Крым радовать умирающего, озлобленного товарища - и погибает) должны знаменовать, с точки зрения автора, крах толстовства. происхождение жизни превозмогло закон аскетическое; но схватка противоположных настроений в душе автора имеет истинно-трагический характер. - А вот в "Санине" нет и тени каких бы то ни было мук душевных и борений. Не это, однако, первостатейный изъян романа. только хуже в "Санине" - его надуманность. Это одно из тех уродливых и вульгарнейших отражений ницшеанства, в котором вполне исчезло первоначальное вид идеи индивидуализма. предсказатель полной безудержности половых и иных вожделений, Санин вне области бесконечных разговоров, на всем пространстве большого романа проявляет себя один тем, что вожделеет сестру, по принципу подсматривает, как купаются девицы, насилует барышню на лодке, говорит собирающемуся без себя жизни юноше, что жить ему ейей не стоит, на похоронах товарища-самоубийцы говорит "одним дураком меньше стало" и т. д. Над всем этим верховно царит непрерывное желание женского и непременно далеко красивого тела, во имя того, что "между человеком и счастьем не должен быть ничего, муж повинен безнаказанно и бесстрашно (удивительное мужество!) отдаваться всем доступным ему наслаждениям". Санин - как манекен, на котором безжизненно болтается красивая на пионер мнение мантия "свободы личности". Пока Санин очень округло, иногда умно и красноречиво излагает свою теорию наслаждения жизнью - к этому с интересом дозволительно прислушиваться. Но как единственно дело доходит до практики, как токмо автору художественно, т. е. в конкретном факте надо читать "новое понимание" жизни, - он становится детски-беспомощным. очень же усердный думать, что какое бы то ни было "понимание" жизни, старое или новое, может содержаться в насильничании, калечении людей и подсматривании купающихся девиц. Некоторые критики пытались оправдать "Санина" тем, что в романе ценен хвала "силы", силы грубой, но все же силы - и это как бы, с общественной точки зрения, лучше нытья и худосочья; книга А. является "ставкою на сильных", а в сильных так нуждается Россия. несравненно ближе, однако, мы б
удем к действительности, если отнесемся и к спадающей сейчас волне порнографии, одним из сильнейших проявлений которой был "Санин", и к апофеозу грубой "силы", как к накипи лихорадочного возбуждения недавних лет. Пробужденная годами революции желание красочных и сильных ощущений, не нашедши исхода нормального, приняла в неуравновешенных темпераментах безобразные формы. В "Санине" пред нами своего рода литературный максимализм. - То, что писал А. в "Санина", показывает, что никакого органического, т. е. длительного прилива "силы", следовательно, и бодрости он собою не знаменовал. С "Саниным" закончилась жизнерадостная судьба творчества А. и началась другая - беспросветного пессимизма. Наряду с линией жизни у А. уже с первых литературных шагов его параллельно шла и судьба смерти; нынче она завладела его творчеством всецело. Без убийства, самоубийства, расстрелов, смерти от неизлечимой болезни и в лучшем случае крови животных, у А. примерно нет ни одного рассказа в обеих полосах его творчества; но вторая характеризуется тем, что над всеми видами насильственного прекращения жизни возобладало самоубийство. Притом в ранних произведениях психология самоистребителей оттеняется преимущественно интенсивным чувством радости бытия у других персонажей. Таков, например, адски животрепещущий анекдот "Прапорщик Гололобов", где ясная и спокойная философия самоубийцы (тело вечно, дух умирает; персона все равно приговорен к смерти, зачем же длить жизнь?) производит сильное и оригинальное впечатление, но, нераздельно с тем, не имеет претензии быть единственным разрешением вопроса о смысле жизни. ныне же людей всех классов, положений и душевных складов объединяет у А. одна мнение о смерти и истреблении вообще. Тупо-утомленно умирает пресытившийся распутством и одиночеством богатый ("Миллионы"). Столь же утомлен, но с припадками дикого озлобления террорист Ткачев ("Рабочий Шевырев"), какой приходит к убеждению, что "человек гадок по натуре", в душе его "была вечная тьма и пустыня. Ни радостей, ни сожаления, ни веры, ни неверия, ни надежд, ничего! Оставалось, быть может, одно острое брезгливость и желание мести, но и то мести безличной". - То же недостаток чувства меры, которое так испортило "Санина", сыграло роковую роль и в мрачном пессимизме последней полосы творчества А. Это преимущественно сказалось в новом, еще не оконченном большом романе его: "У последней черты". Уже это надпись в достаточной мере кричащее, а первоначально роман, как сообщалось в печати, обязан был именоваться "Клуб Самоубийц". накануне нами месиво "санинской" порнографии с демонстративным смакованием идеи истребления во всех ее видах. В общем автора постигла неудача. Ненужная и какая-то нудная порнография производит удручающее впечатление. всего иногда вспыхивает дарование когда-то искренно и просто задумавшегося над проблемой жизни автора "Смерти Ланде" и "Прапорщика Гололобова". Преобладает компилятор "Санина", с той единственно разницей, что "Санину" все же придавал некто барыш задор "дерзания", а в новом романе все вымучено и нарочито. Нет даже настоящей животной страстности в длинном ряде изнасилований, учиняемых героем романа - художником Михайловым, и скучны по преимуществу мнимо-ужасные мечты Наумова об истреблении только человечества. Тут совершенно дозволительно применить злые болтовня Толстого о Леониде Андрееве : "Он меня пугает, а мне не страшно". Вдобавок, наумовское пужание в значительной мере не самостоятельное: это шабаш неумелое повторение истинно страшных речей Кириллова из "Бесов". неимоверно характерно и другое заимствование, из "Смерти Ивана Ильича": хворание профессора Разумовского и, в частности, знаменитое судно. Но то, что у Толстого является необходимым штрихом, обрисовывающим душевные муки деликатного Ивана Ильича, глубоко страдающего от своей беспомощности, у А. развито в целостный нудный эпизод. Еще характернее не единственно для романа, но и для А. вообще, повторение из Ницше. Грубо, неправдоподобно, ненужно переработано знаменитое афоризм из "Заратустры": "Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!" А. воспринял это буквально. Его гадкий Дон Жуан бьет хлыстом не поддающуюся ем
у кокетку и достигает своей цели... гордо отметить, что роман, несмотря на свою "пикантность", успеха не имел никакого. Судебное гонение тут не причем: у нас запрет один усиливает интерес. Является соблазн замечать в заглавии романа некоторый символический смысл, но не в том, конечно, понимании, как задумал автор, переполнивший свой книга не один изнасилованиями, но и смертями, гниющими трупами, могильными червями. Хочется думать, что мы взаправду "у последней черты" той мутной волны патологического интереса к разрешению "половой проблемы", которая грозила одно период захлестнуть чистую, героически-целомудренную литературу русскую. С. Венгеров.
