Музыка не способна изменить мир, но играя ее, мы можем выразить то, что думаем об этом.
62-летний немецкий авангардный саксофонист Петер Бретцман прилетел в Екатеринбург, так сказать, в «сольном» варианте по инициативе Немецкого Центра им. Гете (Российско-Германские культурные встречи 2004 года). На по день затем выступления, закончившегося восторженной овацией местной интеллектуальной элиты и высоколобых студентов-гуманитариев (часть которых дословно «висела на люстрах»), Петер побывал (и поиграл) в танцевальной студии Екатеринбургского Центра современного искусства (ЕЦСИ), а также на двух радиостанциях: «Эхо Москвы» и «Радио Екатеринбург» (последняя вот уже 10 лет выпускает регулярные джазовые программы на житель и область). Нижеследующая общество среди Петером Бретцманом и автором этих программ состоялась в студии «Радио Екатеринбург» 24 мая 2004 г.
+- На мой взгляд, Ваш визит в Екатеринбург заключает в себе как бы две стороны – общекультурную и музыкальную. С точки зрения первой я считаю это необыкновенно важным событием, хотя бы потому, что оно собрало в одном зале 250 фэнов творческой музыки, которые с первых звуков вашего саксофона стали единомышленниками и соучастниками. Что касается личных впечатлений, то меня совершенно захватил, даже дозволено сказать, закрутил ветер этих звуков, невероятной силы жизненный порыв, страсть, неистовость, даже какая-то неотвратимость вашей музыки, тем более что в ней содержится все-таки трагическое начало. Так где же находятся истоки экстремальной музыки Петера Бретцмана?
- Я вырос в семье в доме, где классическая искусство - российская, немецкая классическая искусство - исполнялась с утра до ночи, и в какой-то степени я был просто перекормлен этим в детстве, и следовательно начал подслушивать джаз. Слушал по ночам «Голос Америки», и все началось с таких людей как Эллингтон и Луи Армстронг.
+- Это понятно, но меня все-таки интересуют источники вашей слишком экспрессивной, экстремальной музыки.
- Понятия не имею. Я начал забавлять в школьном оркестре на кларнете просто потому, что «штатный» кларнетист уже закончил школу, и кто-то повинен был овладевать его место. В тринадцать лет, я увлекся живописью, изучал графику, и искусство в общем-то оказалась малость в стороне. В студенческие годы я начал забавлять в каких-то полупрофессиональных группах, студенческих группах, например, Фолькфоншуле, после крайне мириады общался с представителями других видов искусства, встречался с Штокхаузеном... Но почему я играю именно такую музыку, а не какую-нибудь другую – просто не знаю.
+- Может быть, ваша природа? Или Берлинская стена?… Эти противоречия посреди Западной и Восточной Германиями… если Вы начинали свою карьеру, они были невыносимо сильными.
- Поначалу мы не преимущественно задумывались об этом, но понимаете, я родился во эпоха войны, а если она закончилась, мне было пять лет, и все эти картины донельзя ясно стоят до сих пор в моем воображении, например, концентрационные лагеря, и я понимаю, что это не должен повториться ни в коем случае. Может быть, следовательно какое-то изображение насилия было на ранней стадии творчества.
+- Вы сказали «это не должен повториться». Но как Вы думаете - для этого надо запоминать или забыть?
- Я думаю, что мы не должны забывать об этом даже сейчас, если неутомимо в новостях видим, что происходит, например, в Палестине или Ираке. сроду не следует забывать об этом, но человечество, похоже, не учится на собственной истории.
+- Миша Менгельберг, кто полтора года тому вспять сидел за этим столом, сказал все определенно: «Я абсолютно уверен, что теперь человечество движется к саморазрушению». Что Вы думаете об этом?
Я думаю – да: путь, которым мы идем последние годы, радикально облыжный путь…
-
+- А что, по вашему мнению, следует изменить в первую очередь? Может быть, образование способна помочь нам или политика?
- ныне я не доверяю никому из политиков, а образование только лишь небольшая область, которая помогает избежать всеобщего разочарования. Но мы не должны пр руки, мы должны биться и надрываться отдельный раз хоть капля что-либо поменять в лучшую сторону. Вот, пожалуй, еще одна перво моей бескомпромиссной музыкальной позиции.
+- дабы закрыть тему об экстремальности Вашей музыки, я хочу привести цитату из воспоминаний Эллингтона о совместном альбоме с Чарли Мингусом: «Чарли, - рассказывает Дюк, - считал, что искусство должна кусать и царапать, а я - что умиротворить и умиротворять». А какую точку зрения разделяет Петер Бретцман?
- если Вы приводите эти слова, следует помнить, что они были сказаны черным музыкантом, кто жил в капиталистическом белом обществе, и вынужден был соперничать день за днем за свои права и человеческое достоинство.
+- Но ведь болтовня о том, что искусство должна утолять и умиротворять, тоже были сказаны черным музыкантом.
- Конечно, если кто-то хочет уйти от этого, создать какое-то свое умиротворенное место и жить в нем, тутто уже не важно, грязный он, белый, желтый или зеленый. В конце концов, это прерогатива человека, но с подобный стороны, если мы видим все это дерьмо, мы должны рисковать изменить рас вещей. искусство не способна изменить мир, но играя ее, мы можем выразить то, что думаем об этом.
+- Я думаю, что ваша искусство именно такова. Она напоминает нам о том, что, как было за в истории человечества, в нашей жизни не все благополучно. Она заставляет нас напрягать эмоции и интеллект для того, воеже задуматься об этом, а задуматься – это уже что-то рисковать изменить. Я благодарность Вас за Вашу музыку, как и мои друзья, которые были на концерте, и еще больно некоторый десятки людей подходили и благодарили Вас и организаторов за этот проект.
- Я думаю, что Вы больно добры, но каждый раз, приезжая в Вашу страну, я соглашаться рассказать что-то о себе, что-то передать местным слушателям, и потому тоже хочу поблагодарить за то, что мне была предоставлена такая возможность.
+- По моим наблюдениям ваша искусство воздействовала на местную публику не один эстетически, но и психологически… своего рода, катарсис (как тут не вспомнить Джона Колтрэйна). И слушатели это поняли и оценили; ну а что касается сам меня, то круг моих интересов находится в сфере именно такой музыки, и я отношусь к ней заинтересованно и серьезно.
- Со своей стороны могу сказать, что я стараюсь делать настолько серьезно, насколько это возможно, оставаясь насколько вероятно честным. Я необыкновенно рад, что нашел такую аудиторию как, например, на вчерашнем концерте. Просто безгранично счастлив. И это здорово!
+- ныне я хотел бы перейти к более конкретной теме. Похоже, в последнее десятилетие джаз как автономный жанр начал малопомалу «растворяться»: мэйнстрим – в популярной музыке (ритм-энд-блюз, рэп и прочие танцевальные разновидности), а современные стили (фри-джаз, новая импровизационная музыка) – в академическом авангарде. Что вы думаете по этому поводу?
- Мне кажется, несказанно сложно определить то, что происходит сейчас. В любом искусстве, в том числе и музыке за существует какая-то область, называемая модным словом «авангард», и в то же пора есть люди, которые пытаются что-то изменить. Наша комната за была малочисленной и довольно таковой, потому что мы все-таки играем элитарную музыку. безотлагательно безгранично большое давление на художество оказывают масс-медиа, но с нашей музыкой нет места ни на радио, ни на телевидении, и нам остается исключительно делать свою аудиторию и свое пространство, путешествуя по миру.
+- В данном случае не могу с вами согласиться, потому что в джазовом эфире, например, нашей радиостанции, звучит аминь ряд современной музыки, в том числе импровизационной. Назову маломальски имен: скрипач Лерой Дженкинс, музыкант Джордж Льюис, бэнд-лидер Майкл Мантлер и его, пожалуй, очень радикальный книга «Communications» (ему были посвящены две специальные передачи), пианистка Мэрилин Криспелл и еще порядком имен, а из европейцев – это ваши коллеги: Миша Менгельберг, музыкант Хан Беннинк, акустический согласие саксофониста Эвана Паркера и т.д. Кстати, за неделю до вашего визита в Екатеринбург я подготовил передачу, посвященную Петеру Бретцманну. Разумеется, российские мастера новой музыки также представлены в этих программах.
- Наверное, это все-таки исключение, хотя в 60-е годы, если мы начинали, такую музыку страшно активно поддерживало радио: Баден-Баден, Кель
Музыка не способна изменить мир, но играя ее, мы можем выразить то, что думаем об этом.