Он объездил с гитарой весь мир. Когда он приезжает за рубеж, его сразу «рвут на части» наши соотечественники, приглашают в посольство, торгпредство, частные дома, ждут везде. Его никогда не надо представлять — он выходит на сцену, и его сразу узнают.
Мой нынешний товарищ — бард Вадим Егоров. У каждого автора есть «знаковая» песнь — своего рода «визитка»; так вот, «Дожди» — городская зарисовка в размытых акварельных тонах, капелька странная, как незавершенная книга, — это его.
Благодаря удивительным текстам, сразу ложащимся на память, и легким мелодиям, некоторый песни Егорова давным живут целиком самостоятельной, автономной жизнью, став приблизительно что городским фольклором. Кто из нас в школьно-лагерные времена не переписывал в тетрадку «Облака» — с бесконечными вариациями, восполняющими недостающие куски подлинника? Кто в студенческие годы не пытался подобрать «Друзья уходят» — надежный хит, поворачивающий на лирический лад любую вечеринку? Мы даже не знали, что у этих песен есть компилятор — ведь они, казалось, были всегда.
+— Вадим Владимирович, вы — затейщик российский бард, вырвавшийся в 88-м за треснувший по швам здоровый занавес. как в США вы были шесть раз, а как-то за полтора месяца дали там 42 концерта! И повсюду — аншлаг. Что вы ощущали при этом?
— начало было, конечно, чрезвычайно странно. Помню, если впервые оказался в Манхеттене, все рисковал опрокинуться на спину: умный отваливалась от созерцания небоскребов. Я чувствовал тут прилив какого-то просто щенячьего восторга, а сейчас, если эти поездки стали нормой, привык. Практически все известные барды съездили по порядком раз в Америку, Израиль, Германию...
+— Ваш слушатель в России и русскоязычная американская толпа — здорово отличаются?
— Если сказать о реакции зала, то нет. Да и как она может отличаться? Люди встречаются с бардовской песней, как с осколком своей молодости. А известие к этому времени у всех одинаковое: нежное, теплое, сентиментальное. Другое дело, что тамошняя человек стала немножко... заедаться, что ли? — нет, не то слово. У нее есть отбор — вот в чем дело. если я впервые выступал в Штатах, был целый аншлаг. Еще бы: бард! из России — вот это да! тутто была мода на русских. днесь у американцев есть мочь начинать и в заметный театр, и на антрепризу со звездами, и на меня с Никитиным... Но принципиальной разницы среди слушателями нет — ведь это же все наши люди.
+— Авторская песня, начавшаяся с «Бригантины», родилась в сложные времена. Ее век «держали и не пущали». Во пора перестройки произошел образованный раздражение — жизнь, кипевшая под спудом застоя, вырвалась в свободное пространство, каэспэшные квартирники сменились стадионами... и тут же промчался слух о безвременной кончине жанра, благополучно существовавшего сорок лет...
— Не сорок, а больше! Все началось намного заранее «Бригантины» — с Вертинского, если уж на то пошло. Что касается смерти КСП, то первым эту тезис высказал, как ни странно, его родоначальник — Окуджава, еще в начале перестройки заявивший, что авторская песнь в том виде, в каком он ее зачинал, умерла. Конечно, он был неправ. Я думаю, одна из причин стойкости жанра — в максимальной естественности творческого выдоха. Авторской песне изначально чужда была всякая натужность, любовь к массовости, к деньгам. Как токмо начинаешь думать: «а пойдут ли, а заплатят ли?» — гибель песне, да и весь всему конец, любому искусству. И все же я был невероятно удивлен, если бардовская песнь опять ожила, в стадионов 80-х и стремительного спада 90-х... Хотя этот спад был начисто нормальным, закономерным явлением: прежде на народ нахлынула новая вал неизвестного, запретного, он переключился на нее, а после — приелось. Что-то похожее было во времена оттепели, если толпы валили в Политехнический или на стадион... воеже послушать стихи! Если вдуматься — противоестественная вещь, не соответствующая ни месту, ни настрою, ни предназначению поэзии. Авторская песня, как и стихи, лучше только воспринимается одиноко или в невыносимо малый аудитории, которую сочинитель обволакивает некоей капсулой своей ауры. А стадион обволакивать — никакой ауры не хватит.
+— Авторская песнь теснейшим образом связана с русской поэтической традицией. Есть ли у вас дорогой поэт, с которым вы чувствуете особое единение?
— Наверно, безуспешно стараться выделить кого-то одного, а перечислять тех, чьи имена я произношу с придыханием, ультра долго. Знаете, я когда-то сформулировал для себя: неважно, есть ли у тебя личный гуру; важнее впитать, как губка, все, что слышишь, видишь, чувствуешь и дать мочь этой квинтэссенции разлиться по всему организму, дабы она стала неким голосом... почвой, на которой взойдут твои стихи и песни. Однажды, еще пацаном, я написал такое четверостишие: А я мужаю, я мужаю,
И рву условностей кайму,
И всем малость подражаю,
Не подражая никому.
+— А кому все-таки вы подражали?
— Больше только — Вознесенскому. У меня было такое стихотворение, дико популярное, — «Общага», из книжки «Вадим» — я до сих пор его разительно люблю, хотя оно насквозь пронизано интонациями поэта.
+— между ваших песен есть самая любимая?
— Если бы мне безотлагательно Г-сподь Б-г сказал: «Вадим, ты знаешь, так уж вышло, что должна остаться всего одна твоя песня, а остальные пусть исчезнут с лица земли» — я бы оставил не что-то из хитов, не «Дожди», не «Друзья уходят», не «Купанье», а «Не торопи» — южный романс. Вот эту песню я заведомо люблю... так, как она не моя. Hе торопи. Всему свой срок.
Hе торопи меня ни в чем.
Всему свой счет. Как ни крути —
из девяти не выбить сто.
«Спешите жить» — сказал
мудрец.
Я этой мудрости учен.
Я верил ей. Я так спешил.
А толку что?
А толку что?..
+— Концерты, переезды отнимают туча времени. Вам нравится такая кочевая жизнь?
— Подобравшись к пятидесяти, я нежданнонегаданно стал жутким домоседом. А ведь всю дни норовил из дома улизнуть. Из хорошего, заметьте, дома: у меня замечательные дети; в жену свою я влюбился в восемнадцать, женился в девятнадцать — и люблю ее до сих пор. Естественно, влечение эта с течением времени приобрела другую окраску: сумасшествие первых лет перешло в спокойное русло. При всем этом от своей семьи я беспрестанно удирал. К друзьям, к приятелям, в компании — куда угодно. А теперь мне так комфортно дома — со своими книгами, со своим кабинетом, со своей женой...
+— Ваши песни свободно поются, они вошли в запас многих исполнителей. Что вы чувствуете, если песня, созданная вами, переходит «в другие руки»?
— Я испытываю двойственное чувство. Многое, конечно, зависит от исполнителя, но даже у замечательной Гали Хомчик, которая поет мои песни, мне поодаль не все импонирует.
+— Что, на ваш взгляд, самое суть в авторской песне, в бардовской лирике, чем определяется ее удивительная долговечность в нынешнем жестком мире?
— Самое главное, по-моему, далеко глубокая личная направленность. Мы же поем за о себе, любимых, а это николи не надоест.
^ДОЖДИ Я вас люблю, мои дожди,
Мои тяжелые осенние,
Чуть-чуть смешно,
Чуть-чуть рассеянно —
Я вас люблю, мои дожди.
А листья ластятся к стволам,
А тротуары — будто зеркало,
И я плыву по зеркалам,
В которых отражаться некому...
^ИЗ ДОСЬЕ
Вадим Владимирович ЕГОРОВ родился 7 мая 1947 года в Эберсвальде (ГДР). Отец — Владимир Алексеевич Егоров, мама — Ревекка Иосифовна Гуревич. Окончил музыкальную школу по классу скрипки. Стихи пишет с 1961 года, а с 1963 года начал черкать на свои стихи песни. В 1969 году окончил Московский казенный педагогический институт имени В.И. Ленина, имеет диплом преподавателя русского языка и литературы. В 1976 году защитил кандидатскую диссертацию по психологии, виновник ряда научных работ. С 1977 года работал заведующим сектором в Институте дефектологии Академии педагогических наук СССР. У Вадима Егорова вышли порядком пластинок, компакт-дисков и книг стихов и песен. Живет в Москве. Зарубежные поездки в Израиль, Германию, Швецию, США, Англию, Австралию.
