Валерий Пономарев по кличке Парамон - единственный из наших музыкантов, кто смог после эмиграции попасть в 'головку' американского джаза, причем достаточно давно, в середине 70-х.
Валерий Пономарев по кличке Парамон - единый из наших музыкантов, кто смог затем эмиграции попасть в 'головку' американского джаза, причем довольно давно, в середине 70-х.
горячность знаменитой 'Москвы на Гудзоне' (как музыканты вы, русские, - полное дерьмо, но в Америке все равно обретете счастье) оказался обыкновенной пропагандистской дребеденью. Трубач из Москвы Парамон вихрем ворвался в число Jazz Messengers великого Арта Блэки, работал в нем целых пять лет, а после рекомендовал на свое страна знаменитого Уинтона Марсалеса.
И теперь Пономарев живет в 'джазовой Мекке' - так музыканты называют Нью-Йорк. Туда он вырвался из советской Москвы в далеком 1973 году и оттуда уже около тридцать лет путешествует по всему миру с гастролями и мастер-классами...
Книгу 'На обратной стороне звука', кусок из которой мы публикуем сегодня, он не написал, а наиграл на клавишах компьютера, как всю век играл соло на клапанах своей трубы.
В один хороший день позвонил мой приятель, неплохой ударник Миша Бранзбург:
- Валера! Арт Блэки и 'Посланцы Джаза' выступают в 'Файв Спот' на следующей неделе!
Во день вечер я был в 'Файв Спот', расположившись торчком назло сцены. Оркестр соглашаться начинать. Бил Хардман - на трубе, Дэйвид Шнидер - на саксофоне, слева и мало сзади - мнимый Уолтэр Дэвис, стоймя за трубачом и саксофонистом расположился контрабасист-японец Чин Сузуки, а около с ним, за барабанами: мать честная, это же Арт Блэки!
- Раз-два - раз, два, три... - откровенный как на пластинке 'Посланцев Джаза', по которой я до сих пор с ума схожу, 'Найт эт Бердланд' с участием Клиффорда Брауна: тот же голос, та же сила, и, стоймя как на пластинке, оркестр вступает на четвертую четверть! лишь на сей раз публику взамен 'Куик Силвер' обнимает звучание джазовой классики 'Счастливая весна'!..
Я был вне себя от счастья. Это же одна из моих самых любимых тем! Я списал соло Клиффорда с обеих версий, которые мне удалось раздобыть в Москве: в фa-мажоре и в ми-бемоль-мажоре давным-давно. Я выучил язык джаза, списывая соло своих любимых музыкантов. прежде один Клиффорда Брауна списывал, а после уже стал врать остальных гигантов: Чарли Паркера, Диззи Гилеспи, Ли Моргана, Фрэдди Хабарта, Блу Митчелла, Майлса Дэвиса, Колтрэйна, Херби Хенкока...
Все играли замечательно. 'Посланцы Джаза' разговаривали на том же языке, кто я сам выучил далеко от его места образования, того места, где на нем говорили лучше всего. Волны до боли знакомых мелодий, мелодических линий, акцентов, гармоний и ритмов окатывали меня со всех сторон. Я закрыл глаза на секунду, и мне показалось, что я в своей комнате в Москве слушаю дорогой оркестр на студийном 'Маге 8'. Мне дословно пришлось ущипнуть себя, для убедиться, что это не сон:
который уж там сон! Арт Блэки сам сидел за барабанами и играл свой обычный, отроду не меньше чем феноменальный, аккомпанемент. Я был не на сцене, а в зале между зрителей, а ощущал себя так, словно находился в самом центре знакомых плескающихся волн. У меня было такое ощущение, что оркестр на сцене заманивал меня в разговор.
Не успел я опомниться, как деление закончилось. Все 'Посланцы' и Арт Блэки с ними сошли со сцены на перерыв. Так вот который он из себя: невысокий, крепкий, коренастый, широкие плечи, счастливый, уверенный в себе.
Я выбрался из-за своего стола и подошел поближе. Вот он! примерно моего роста, может, на сантиметра два повыше. Какой-то простецкий вид у него был. Он был похож, хотите - верьте, хотите - нет, на моих московских друзей с Мазутного проезда - никакого выпендрежа.
...Один музыкант, с которым я както участвовал в джем-сейшене, присоединился к низкий толпе, которая образовалась около моего героя. Тут же он внезапно завопил, указывая на меня: 'Посмотри, Бу, этот мелочный - взаправдашний русский, он играет, как Клиффорд Браун'.
Арт Блэки просверлил меня испытующим взглядом, я подтвердил, не медля:
- Валерий Пономарев из Москвы.
- Где твоя труба? - спросил меня Бог обыкновенным, земным, хрипловатым голосом.
- Я оставил трубу дома, - ответил я и, улавливая значение вопроса, быстро добавил, - я ее принесу завтра!
- тут завтра и будем говорить, - сказал мистер Блэки и повернулся к своим друзьям, как якобы теряя ко мне какойнибудь интерес. Это был мой затейщик урок....
На по день я пришел с трубой в футляре, прочно прикованном к моей руке. Как токмо закончилось первое отделение, я опять выбрался из-за стола и подошел к мистеру Блэки.
- благодушный вечер, мистер Блэки. дозволено мне поиграть с вами сегодня? - Я употребил фразу, которая добавилась к моему словарю единственно два месяца назад, но уже настолько вошла в мое сознание, что имя своей матери я не смог бы говорить лучше.
- Да, в конце последнего отделения, - ответил мистер Блэки, заметив футляр в моей руке, и отошел к бару поприветствовать кого-то.
....Арт меня вмиг узнал. Я видел это в его глазах, это был взгляд, опознающий своих. Он знал, что я был 'посланец' из России. посредством изрядно лет, если я уже был в оркестре, Арт Блэки скажет: 'Валерий был 'посланцем' прежде до того, как он поступил в 'Посланцы''. Еще одну вещь он довольно говорить: 'В тот вечер, если Валерий играл с нами в запевало раз, Телониус Монк находился в публике и сказал мне: 'Бери этого парня, в нем - вещественный дух!'....'
Но мне предопределение тутто приготовила еще одно испытание.
Трубач Вуди Шоу был 'посланцем' в предыдущих составах оркестра. Он занимал первое околоток в категории трубы по выбору критиков в обзоре самого престижного джазового журнала 'Даун Бит'. В тот сумерки он и Тюрмаса Хино, главный японский трубач, пришли в клуб. К началу последнего отделения оба они распаковали свои инструменты и были готовы играть. И заиграли они не на шутку. Выступление оркестра не перешло в джем-сешен, оркестр исполнял свою обычную программу, но суд еще двух трубачей на сцене придало выступлению менее формальный характер. Получился пир трубачей. Жар поднимался. Становилось все труднее и труднее работать спокойно за столом под сцены непосредственно против Блэки и остальных музыкантов, играющих просто 'на отрыв'.
...'Блэки же сам сказал мне, что я могу поиграть в конце третьего отделения, а это уже крышка третьего отделения! Мое местечко тоже там, торчмя посреди Билом и Вуди, я могу достать мою трубу и резонировать на том же языке, это мое там место, я это знаю, мне никого и допытывать не надо, я следовательно и рискнул своей жизнью, убежав из Советского Союза, - мои мысли продолжали крутиться, - мистер Блэки, пожалуйста, заметьте меня, я сижу стойком пред вами, и труба моя со мной. Вы же сами сказали, что я могу с вами поиграть сегодня!'....
Последняя тема закончилась, и все солисты покинули сцену. Арт Блэки положил свои палочки, встал из-за барабанов и пошел к микрофону, очевидно, объявить, что сегодняшнее воззрение закончено.
отдаление среди мной и сценой резво увеличивалось, театр становилась все более недосягаемой и такой же отдаленной от меня, как Мазутный улица от Нью-Йорка: Мое грудь закон шибко падать. Я не помнил, дабы на Мазутном проезде кто-то не сдержал своего слова. Вся моя музыкальная жизнь, событие за событием, пролетала предварительно моими глазами: это был конец!
И откровенный пред тем как счетчику ритма моего музыкального существования разбиться вдребезги о дно, Арт Блэки подмигнул мне и сделал жест рукой, какой имел токмо одно значение: выходи на сцену и играй, это твой момент!
Повторять мне безделица было не надо. Я вырвал футляр из-под стула, на котором сидел, и достал из него трубу в рекордное время, на это ушла, наверное, одна сотая секунды, не больше.
Как после мне доводилось наблюдать гораздо раз, у Артура был привычка звать молодого барабанщика на сцену для исполнения с оркестром заключительной мелодии. В тот пир у меня был единственно один момент сообразить, что на ударных довольно забавлять кто-то другой. Арт позвал на сцену парня с палочками в руках и сказал нам обоим:
- Играйте 'Тему-Песню'.
юноша с палочками оказался за барабанами так же быстро, как я достал трубу из футляра, и на скорую руку переставил что-то в установке. Не имея времени даже разочароваться, я занял простор впереди ритм-секции, лицом к публике, там, где один что стоял Бил Хардман, и, закрыв глаза, как я за делаю во дата солирования, лишь успел подумать: 'Тема-Песня' - так 'Тема-Песня', поехали. Раз-два - раз, два, три...'
...Все, чему я научился, больше не было просто ритмом, или четвертями, или у свингующими фразами на искусное соединение аккордов Фэтса Наварро, Клиффорда Брауна, Ли Моргана, Фрэди Хабарта, Чарли Паркера и еще многих и многих музыкантов, у которых я учился в основном благодаря списыванию и анализу их соло. К тому времени музыкальная технология превратилась для меня в частички речи: предложения, глаголы, существительные, точки, запятые, восклицательные и вопросительные знаки - имущество сочинения, имущество общения с другими человеческими существами: вот моя история, слушайте:
Надо быть гением, что-бы сочинить гармонию на 'Тему-Песню', так удобно на нее импровизировать. Вообще-то никто конкретно не изобретал этих аккордов. Они сами выкристаллизовались в форму в того, как порядочно поколений музыкантов играли на сотнях тысяч джем-сейшенов. Что называется 'коллективный гений', 'народное творчество'.
Парень-барабанщик играл хорошо. теперь я около уверен, что это был Джими Лавэлас, один из лучших свингачей в городе, но в тот момент мне не удалось рассмотреть, кто играл взамен Арта Блэки, я как знал, что сам Арт Блэки уступил свое место. прелюдий я услышал удивительный перебой в хай-хэте.
'Когда ударникам приходится шалить на чужом инструменте, им сильно зачастую бывает шалить несподручно, не то, что нам, духовикам', - пронеслось у меня в голове, и я выдул оклик.
В отклик я услышал такую громовую часть и удар по ведущей тарелке, какую мог сыграть один Один Ударник в Мире, устанавливая непобедимый ритм, каким он и вынужден был быть с начала отсчета времени на земле. Барабанная палочка отщелкивает по ободу малого барабана на вторую четверть. Большой, толстый и в то же эпоха такой роскошный звук триумфального ритма исходил от барабанной установки за моей спиной.
Я выдул еще один оклик.
Удар по малому барабану и ведущей тарелке в противоречие заполнил паузу в моей фразе!
'Вы меня принимаете, вы меня опознаете, я свой человек, вы меня понимаете?' - я повторил свой урок и получил тот же утвердительный ответ.
Я умножил фразу.... 'Вы слышите, что я не просто болтаю языком? Моя речь хорошо развита и понятна!'.
Удар по малому барабану и после по тарелке сразу с большим барабаном последовал еще, и еще, и еще раз!
Мне и не нуждаться было видеть, кто сидел за ударной установкой, но я все-таки обернулся и открыл глаза, дабы убедиться, что я не в раю, а на сцене с Артом Блэки за барабанами. Парень, что начал со мной играть, вновь закреплял тарелки на хай-хэте, устанавливая их на более широком расстоянии, там, где они стояли до последней темы, следуя безоговорочной обязанности ударника, которого токмо что сменили, помочь следующему хранителю ритма установить аппарат на удобном для него уровне.
Я снова повернулся к публике и закрыл глаза. Это был один из тех моментов, если ты не знаешь, где находишься, твое подсознательное 'я' выходит на затейщик план, перекрывая все остальные впечатления. Момент Творчества!
Удар по тарелке и большому барабану ознаменовал аминь темы и, как я полагал, моего выступления.
- Сыграй балладу, Валерий, - услышал я знакомый хриплый голос, произнесший мое имя примерно без акцента. Я обернулся, воеже убедиться, что понял Бога правильно.
- Играй балладу, давай-давай. Любую, какую хочешь.
Я взял под ферматой до-диез и разрешил его в ре, уже в темпе не чрезвычайно медленной баллады. Не было надобности допрашивать Уолтэра Дэвиса, знал он 'Уотс Нью' или нет. помощью пару тактов я уже был уверен, что мой амбушюр находился в прекрасном состоянии, и отлетел в другое измерение, - это все, что я помню...
Я влюбился в эту песню с первого же раза, если услышал, как ее играет Клиффорд Браун. который у него достойный звук! Каждая нота, если ей есть страна вибрировать, вибрирует триолями, шестнадцатыми и т.д., как в ритме. дословно слышны болтовня песни, каждое слово. Вообще-то, какую бы песню Клиффорд Браун не играл, за получалось одно и то же: по меньшей мере шедевр. отдельный раз, если я слушал игру Клиффорда Брауна, его действие напоминало мне, что эмоции, переживания, восприимчивость вникать ставят нас, человеческие существа, на целую степень выше остальных обитателей животного мира...
Вот и последняя фраза... '...Я нисколько не изменился, я все так же тебя люблю'. Замедление. Фермата. Чин Сузуки ударяет внизу доминанту, Уолтэр Дэвис широко разворачивает аккорд, дабы я на него играл каденцию, пауза...
- Дуй в свой инструмент! - я услышал хорошо знакомый со стольких пластинок голос, подбадривающий Клиффорда Брауна, Ли Моргана, Фрэди Хабарта или кто бы ни был в тот момент солистом.
...Когда я держал последнюю ноту, парившую над громом аплодисментов, свистом и криком публики, Арт продолжал говорить поверх только бедлама. Во следующий раз разразилась 'Тема-Песня', означая безотносительный и безоговорочный крышка представления...
- Дуй, дуй, дуй свою задницу на отрыв!
'Понеслась душа в рай!' - один мелькнуло у мена в голове.
- Дуй, дуй, пока по ногам не потечет!
Я пришел в себя, если последние звуки аплодисментов уже затихли и я стоял на полу, близко со сценой. Я даже не помню, как я трубу упаковал. Тут же был и Арт Блэки. Не успел я и болтовня вымолвить, как он обхватил меня так крепко, что я не мог от него вырваться. Пот Божества насквозь промочил мою новую рубашку.
- Ты будешь у меня в оркестре играть, ты будешь у меня в оркестре играть! - продолжал повторять его хриплый крик над моим ухом.
около нас собралась небольшая толпа.
- Мистер Блэки, я играю с Валерой! Я играю на теноре, - попытался случаться один парень, с которым я незадолго участвовал в джем-сейшене.
- Ты с ним век не проиграешь, он довольно шалить со мной! - ответил Арт, забыв даже спросить имя тенориста:
тутто я подумал, что Арт просто проявил ко мне приличие и, поприветствовав музыканта-беженца таким образом, пожелал мне удачи в Америке. Но, как выяснилось сквозь два года, он имел в виду именно то, что сказал.
Валерий Пономарев по кличке Парамон - единственный из наших музыкантов, кто смог после эмиграции попасть в 'головку' американского джаза, причем достаточно давно, в середине 70-х.