Морфесси мгновенно оборвал пение, ударил кулаком по столу и почти закричал, обращаясь к помещику: "Терпеть не могу, когда мне хамят!" Помещик, конечно же, стал извиняться, но Морфесси все больше горячился: "Это песня русская, не ваша босанская! Ру
Юрий, Денис и иллюзия донельзя рано остались без отца. Но мать смогла воспитывать троих детей, дав им хорошее обучение и образование.
Юрий становится певцом с мировой славой.
Денис - композитором, руководителем хора в Одессе, преподавателем пения. Создал изрядно прекрасных романсов, которые везде звучали в исполнении брата (а песнь "Я помню вальса звук прелестный", я уверен, довольно хрустеть вечно). В одной из школ, где преподавал Денис Спиридонович, училась деревенская девушка, обладавшая прекрасным голосом. чрез годы Дуняша становится его женой. если родился сын, назвали его Юрием - так на свет появился вновь Юрий Морфесси, опять музыкант театра, один не Одесского оперного, а Украинского музыкально-драматического...
Сестра, Надежда, была певицей. Вышла замуж за капитана дальнего плавания, у них родилась дочь, ставшая прекрасной пианисткой.
Но вернемся к детству Юрия и Дениса - братья за любили музыку, из гимназии спешили петь в церковном хоре. У Юры обнаружился красивый, чистоплотный и удивительно громкий голос. Мальчишкой он уже знал некоторый оперные партии, немало часов проводя в Театральном переулке Одессы, слушая сквозь раскрытые окна шум артистов и советы их учителей.
некогда на бульваре Юрий увидел избыток людей. Собравшиеся с любопытством рассматривали известный ящик с трубой. Это был фонограф. За небольшую плату всякий желающий мог долг и тут же прослушать свой голос. Юрий напел песнь "Дремлют плакучие ивы" и если запись была воспроизведена, к Юрию подошел стоящий около мужчина. Похвалив за хорошо полный романс, он предложил приходить на прослушивание в Одесский оперный сцена - вскоре, несмотря на лишение музыкального образования Морфесси был принят в труппу... (см. также В.Донцов. Баян русской песни. // Советская музыка, N2, 1982).
Нелегко пришлось молодому певцу, но благодаря неутомимой работоспособности, прекрасным вокальным данным, в 1904 Морфесси уже исполнял ответственные партии. впрочем оперная будущность длилась недолго. Он понимал: для петь на высокий сцене с великими мастерами, нуждаться воз учиться. Материальные трудности не позволяли усердный работать музыкальным образованием и в конце очередного театрального сезона Морфесси подписывает договор на работу в опереттах и едет в Ростов-на-Дону. Тут он выступает с такими мастерами сцены, как Монахов, Пионтковская, Давыдов, Жулинская. Постановки шли с таким успехом, что реноме о них докатилась до столицы. Монахов, Пионтковская и Морфесси были приглашены в Петербург.
В Петербурге Морфесси выступал в оперетте С. Новикова. Об одном из представлений писали: "Юрий Морфесси, любимец столичной публики, зазноба завсегдатаев оперных театров, привлек всех '...' не токмо благородной внешностью героя, но и большим внутренним обаянием, чудесным баритоном, которым он овладел в совершенстве."
зараз Морфесси выступал на различных вечерах, исполняя русские песни. раз его услышал Шаляпин: великого артиста покорил свежий, бархатный тембр голоса, задушевность исполнения. Тогда-то и назвал он Морфесси "Баяном русской песни". Немногим Шаляпин давал такие оценки.
Как-то с друзьями Морфесси посетил достопримечательный ресторан "Новая деревня" (под Петербургом), где выступали известные цыганские хоры Шишкина и Полякова. коленце цыган так взволновало и поразило певца, что вскоре он оставил оперетту и совершенно перешел на эстраду, где стал строго сортировать репертуар.
Юрий Денисович Морфесси, племянник певца, вспоминал: "Приблизительно в 1907-1908 годах он выступал в сольных концертах как деятель русских народных песен и модных тут цыганских романсов. '...' Году в 1912 Юрий Спиридонович оставил оперетту и совершенно перешел на эстраду, работал в таких эстрадных театрах, как "Летучая мышь", "Зеленый попугай", "Кривое зеркало"... "
В 1911 огромными тиражами выходят его пластинки, где исполняются арии из оперетт, русские и цыганские песни, романсы. порядком романсов Морфесси исполняет на цыганском языке.
певец О. Янчевецкая вспоминала: "Как и Александр Вертинский, он умел в трехминутной песенке извещать целую судьбу человека. Слушаешь его - и мысленно представляешь его героев, они ощутимы и зримы. А такое, к сожалению, дается не каждому артисту, не каждому певцу."
Морфесси дает много благотворительных концертов, выступает в разных городах страны. В 1918 приезжает в любимую Одессу, где он родился, где начиналось его театральное творчество. В Доме артистов, на первом этаже здания, он открывает бар "Юрий Морфесси". На втором этаже находилось фешенебельное кабаре при столиках, с программой "Летучая мышь". Третий этаж - карточный клуб. кроме Морфесси в Доме артистов выступали Иза Кремер, Липковская, Троицкий и Утесов.
В 20 году масть полчища и, казалось, вся Одесса покидают Россию. Покинули ее и Иза Кремер, и Вертинский, и Морфесси...
Гастроли по Европе: Румыния, Болгария, Польша, Латвия, Франция. при в Париже. Морфесси выступает в лучших ресторанах: "Кавказ", "Эрмитаж". Снова, как и в Одессе, - совокупно со своими друзьями: с Вертинским, Плевицкой, Изой Кремер. В 1935 Морфесси продолжаться остановился в Югославии. В 40-ые вернулся в Париж, но если немцы оккупировали Францию и попытались привлечь певца к антисоветской пропаганде, Морфесси уехал в Англию. в войны певец вновь вернулся в столицу Франции, где и проживал свои последние годы...
Константин Тарасович Сокольский так вспоминал о своем друге: "Впервые я услышал выступления Морфесси в конце двадцатых годов у нас в Риге, в фешенебельном кабаре "Альгамбра", и уже после , потом восьми- или десятилетнего перерыва - в Белграде в Югославии. дозволительно сказать, я слышал двух разных певцов.
Пока певец молод, визг у него свежий, да к тому же у него прекрасная вокальная школа, он хочет читать свой голос. Он считает, что все дело в вокале, в кантилене. И исключительно со временем, - даже с годами, - он приходит к выводу, что звук - это не самоцель, а единственно средство, которым нуждаться что-то донести до зрительного зала, что-то передать зрителю, увлечь его содержанием песни, то есть, говоря иными словами, песню нуждаться исполнить, или она пуста.
Мой репетитор пения, Евгений Анатольевич Третьяков, сам прежний певец петербургского Мариинского театра, а будучи в эмиграции, - затейщик голос Парижской оперы, часто говорил мне: "Если ты своим выступлением, исполнением песни или романса на сцене, не затронул сердечной струны сидящих в зале, то ты напрасно вышел на сцену". И он был решительно прав, в чем я убедился за свою многолетнюю творческую жизнь.
сегодня о самом Морфесси. В кабаре "Альгамбра" он пел русские, цыганские романсы в ярком боярском костюме, непомерно гармонировавшем с его импозантной внешностью. Выступал Морфесси в кабаре в течении нескольких месяцев. Он имел колоссальный успех, и я был восхищен его прекрасной внешностью, его красивого тембра баритоном. Но познакомиться мне с ним тут не удалось - ведь я в то пора был исключительно начинавшим ходить на сцене певцом...
Весной 1931 в труппе театра миниатюр "Бонзо" я выехал за границу, - прежде в Чехословакию, после в Румынию. В Бухаресте на меня обратил почтение импресарио Соломон Яковлевич Бискер, кто устраивал выступления больших артистов, и я оставил эстрада - выступал соло в его импресуре. В 1936 Бискер еще устроил мне ангажемент в Румынию, в Бухарест. А в начале 1937 года он сделал договор в Югославию, в Белград, в фешенебельное кафе "Казбек". По приезде в Белград я узнал, что в этом же самом "Казбеке" исключительно незадолго окончил свое выступление, продолжавшееся долгое время, Юрий Морфесси и немедленно выступает в том же Белграде на Балканской улице.
Признаться, я сильно струхнул: хотя я выступал в европейских столицах, уже заявил себя как певец, но ожидание ходить потом такого прославленного певца меня не преимущественно радовала. все мои опасения оказались напрасными: толпа приняла меня сильно хорошо, и забегая вперед, скажу, что я в этом "Казбеке" взамен одного месяца, на какой был заключен контракт, пропел один год и семь месяцев. С самого первого дня приезда я мечтал понимать и услышать выступление Морфесси, но так получилось, что выступали мы приблизительно в одни и те же часы, а потому встречать мочь послушать Морфесси было чрезвычайно сложно.
Здесь я хочу оговориться, что от завсегдатаев "Казбека" я узнал, что здесь же в Белграде проживает бывшая жена Морфесси, Валентина Васильевна, которая вышла замуж за югославского богача Славку Захарыча. Я часто бывал у них и сдружился с их семьей. Они меня неимоверно тепло принимали на своей вилле под Белградом, в Топгадоре. всетаки меня предупредили никаких разговоров о Морфесси не заводить...
И вот раз моя мечта сбылась. Я уговорил хозяина "Казбека" переставить эра моего выступления и со своим коллегой (тоже певцом в программе "Казбека", черногорцем Милё Беговичем) пошел на Балканскую. Пришли туда накануне самым выступлением Морфесси и заняли нишу как раз назло оркестра.
долго погас свет, прожектора осветили оркестр, скрипач объявил выступление, и вышел Морфесси. Он спокойно поднялся под аплодисменты на подиум. На певце прекрасно сидел фрак. Морфесси - как король, как орел - окинул взглядом зал. остановка длилась едва минуту. Зал замер... Все почтение было направлено на певца. Чуть заметным движением головы Морфесси дал знак скрипачу затевать интродукцию, не объявляя названия романса. Полилась тихая музыка. Морфесси как-то вытянулся будущий и вкрадчиво запел, как бы обращаясь к кому-то в зале:
"Ты говоришь, мой друг,
Что нам расстаться надо..."
И нет больше короля, нет орла. На сцене - влюбленный, просящий потерянную любовь... И вдруг, как бы заключая идея первой песни:
"Что мне горе -
Жизни море дозволительно вычерпать до дна!"
Он как лже вырос на полголовы, плечи его раздвинулись, всё - другое... Так он спел шесть-семь песен, прерываемый громкими аплодисментами.
Я был дословно поражен его выступлением. Он пел лучше, чем если я слышал его в Риге, но это было совершенно другое. В Риге он как бы любовался собой, звучанием своего голоса, а здесь в каждом романсе, в каждой песне он передавал мысль, содержимое текста и его сущность, пропуская все помощью себя, что в совокупности с его меняющимся тембром шум создавало картины, подобные тем, что рождаются под кистью художника-живописца.
В зале овации, крики "бис". И человек успокоилась как тогда, если Морфесси сказал, что выступит еще раз.
Мой спутник, Милё Бегович, просил меня остаться и обманывать сумерки в компании его земляков-черногорцев, но я не мог. Я был в трансе. Я оставил Беговича, вышел из кабаре и всю ночь ходил по Белграду, но не мог приходить в себя. В голове была как одна мысль: "И я еще считаю себя певцом! Ведь вот смертный поет! Да и поет ли он? Он, как гипнотизер, подчинил себе зрительный зал, подчинил своей мысли..." И я волейневолей вспомнил пение Федора Ивановича Шаляпина в Бухаресте накануне отъездом в Югославию. Там было все то же: в каждой песне, каждом романсе - свое решение, своя судьба.
Я медленно сидел на скамейке на Калемегдане (старая турецкая крепость) и смотрел на воды Дуная, а предварительно глазами стоял Морфесси. всего под утро я вернулся к себе в гостиницу. То ли утренний воздух, то ли твердо принятое решение, - но я успокоился и заснул крепким сном. А вечер предварительно выступлением пересмотрел свой репертуар, все переделал, вспоминая болтовня своего учителя.
вечер в выступления в "Казбеке" меня снова что-то потянуло на Балканскую и я отправился туда. Пошел один. Морфесси, вероятно, единственно что спел и сидел в нише, близко с оркестром. Выступал я в "Казбеке" в русской рубашке, в сапогах и поддевке, а идя на Балканскую, часть фрак.
Как-то неуклюже, как мне показалось, я подошел к нише, остановился. Морфесси с удивлением посмотрел на меня, поднял бровь, немного улыбнулся и спросил: "Вы мне что-то хотите сказать?" Я представился, сказав, что я Сокольский, новобранец певец в "Казбеке", что приехал из Румынии, хотя моя колыбель - Латвия. Морфесси встал, протянул мне руки, сильно пожал мои и глаза его засветились. Он сказал: "Сокольский? Как же, как же, слыхал. А знаете что? Ведь Вы своими "Блинами" весь Белград положили на лопатки? О "Блинах" исключительно все и говорят. Ведь сейчас-то масленица!" ("Блины" - песнь из моего репертуара, болтовня и искусство качество Марьяновского). "А ведь я Вас точный таким и представлял. Садитесь." - "Ну, раз Вы заговорили о блинах, - ответил я, - давайте поужинаем вместе." - "С удовольствием! - отозвался на мое требование Морфесси, - прислуга у нас прекрасный."
Я подозвал метрдотеля, заказал ужин, вестимо с блинами, и дюжину шампанского (у нас было принято, если друзья встречаются, то поручать не бутылку шампанского, а дюжину или полдюжины, а сколь выпьешь, не имело значения). Морфесси улыбнулся, как-то зажмурился и сказал: "А мне говорили, что Вы русский человек." Я ответил, что хоть я из Латвии, из Риги, но по национальности русский. "Так который же русский ужинает с шампанским! - возразил Морфесси, - Если уж надо выпить, то лишь водочку, один русскую водочку!" Я, очевидно же, согласился, переиграл поручение с ужином и мы с ним просидели, болтая, вспоминая наших общих знакомых, издали за полночь. Мне, действительно же, льстило, что я познакомился с такой знаменитостью, но и он с каким-то дружелюбием, особой заинтересованностью отнесся ко мне, многообразно показывая при этом свое ко мне расположение. восвояси пошли вместе.
едва около с "Казбеком" на улице Крале Милана находилось кафе некоего Божи Божича, открытое всю ночь. Там обычно собирались затем выступления артисты кабаре и даже театров и радио. По моей просьбе туда стал приезжать и Юрий Морфесси. Он был веселый по натуре и вскоре стал душой нашего общества. На круг инцидент у него был анекдот, и мы просто поражались, откуда они у него брались... Конечно, присутствовали и представительницы прекрасного пола, которых по долгу вежливости мы, мужчины, должны были сопровождать домой, но Морфесси категорически заявлял: "Соколенок (так он стал меня называть), пойдем со мной!" И вот, если я провожал его, в нашем разговоре, как заведенная пластинка, звучала одна и та же тема: "Соколеночек, милый! Сам не понимаю, как это я мог оставить Россию. Ты понимаешь, это было в Одессе, ведь я одессит... совершенно паника, хаос, все мечутся, куда-то бегут. Я тоже собрал чемодан, вышел на улицу. Все бежали в порт, пошел и я. А там толпа. Все штурмуют пароход. Подхватило и меня и я сам не знаю, как очутился на пароходе. после Болгария, Париж, стал ходить в ночных кабаре, обзавелся квартирой и вот ныне кочую по Европе. Ты знаешь, тяжело! Вот я пою русские песни, романсы, но уже начинаю чувствовать, что делаю что-то не то. Начинаю чувствовать, что теряю обаяние, качество русской песни. совершенно незнакомые чужие морды (именно так он и выразился), ничего не вдохновляет. Не может русский актер творить, будучи оторванным от своей родины. Он как бы без корня, не питается соком туземный земли, и следовательно душевно пуст. Вот так и со мной. Мельчаю. Вот ты, окончив свои выступления, поедешь домой, на родину, в свою Ригу, а у меня дома нет. Есть один жилище в Париже. Ты счастливчик, Соколенок!"
И я его понимал. Это был крик души. Смотрю я на него и в свете утреннего рассвета вижу его серое с влажными глазами лицо. Какое-то беспомощное... Да, ты не исключительно неповторимый певец, но, хотя и эмигрант, - огромный русский гражданин. Именно русский, несший стяг русского искусства, знакомя с этим искусством иностранную публику, как некоторый русские артисты, с которыми мне приходилось случаться за границей.
...Мне предложили прекрасный договор в Хорватии, там же в Югославии, в городе Загреб. Морфесси почасту приезжал ко мне в гости. если он приехал в застрельщик раз, я все думал, каким образом оригинальнее его встретить и наказывать Загреб. На извозчике? Это просто и неинтересно. На автомобиле? Тоже не то. И похождение все-таки представился.
если мы с Морфесси вышли на улицу миром с местным певцом Александром Адамовичем и моей подругой Ирочкой Пенчальской, мы увидели: какой-то хорват вез в тарантасе, запряженном парой коней, воз дров. Я спросил, сколь стоят дрова, и он ответил, что 200 динаров. Я заплатил и просил здесь же на улице выгрузить дрова. И вот мы сели всей компанией в тарантас, я взял вожжи, хлестнул лошадей и мы поехали оглядывать город. У меня сохранились фотографии этой поездки, о которой знал весь Загреб.
Я хочу описать еще один эпизод, говорящий о том, с каким вниманием и любовью Морфесси относился к русской песне.
некогда он позвонил мне и сказал, что приехала его жена Ада Морелли из Парижа, и что он хочет познакомить меня с ней и вообще обманывать вечер...
Уже было поздно, гости в "Тушканце" примерно разошлись. И тут одновременно прибежал швейцар, стоявший у нижних дверей и около закричал: "Юрий Спиридонович приехали!" вследствие скольконибудь минут в дверях показался Морфесси под руку со своей женой. Он общий имел привычку, входя в помещение, на мгновение как бы удивляться на пороге двери, дескать, смотрите, я появился...
Я подошел к нему навстречу, был представлен его жене, и тут мы увидели, что вообще с ним приехал богач-помещик из Боснии, обще ресторанный кутила, любитель бросать деньги... Все, конечно, забегали, владелец бара позаботился о том, для остальные запоздалые гости поскорее ушли из его заведения. Для Морфесси приготовили одну нишу, стали закрывать на стол. Сам Морфесси был в прекрасном настроении. Конечно, около Морфесси расположились наш оркестровый скрипач Валя и также достопримечательный музыкант Леня. За сервировкой стола следил прибывший неразлучно с Морфесси помещик.
если прозвучали первые тосты и гости выпили, Морфесси как-то откинулся на спинку дивана, а музыканты заиграли романс.
"Потому я тебя так безумно люблю !.."
Исполняя романс, Юрий Спиридонович все эпоха смотрел на жену Аду. И тут прелюдий на пол упали перчатки Ады, которые она почему-то сняла, хотя, будучи надеты к вечернему платью, они обычно не снимаются. Помещик, будучи кавалером, нагнулся, поднял перчатки и, сказав какую-то приятный Аде, подал их ей.
Морфесси быстро оборвал пение, ударил кулаком по столу и приблизительно закричал, обращаясь к помещику: "Терпеть не могу, если мне хамят!" Помещик, несомненно же, стал извиняться, но Морфесси все больше горячился: "Это песнь русская, не ваша босанская! Русскую песню настораживаться надо! Слу-шать!" Мы все стали внушать его успокоиться, но Морфесси все еще горячился: "Русскую песню прислушиваться надо!.."
С трудом все нам вместе удалось его успокоить...
Может быть, я мало у описал этот эпизод, но он говорит о том, как Морфесси относился к исполнению русской песни. Этого он требовал и на своих выступлениях.
Я мог бы, конечно, еще многое извещать о нем, но думаю, что из только мною написанного совершенно позволительно составить понятие о том, что это был за певец. суть же - это был красивый русский человек, любивший свою родину и тосковавший по ней.
Хочу в вывод добавить, что если я жил в Югославии, в Загребе, Морфесси зачастую приезжал ко мне в гости. порядочно позже я вместе уговорил его переехать в Загреб, где он стал ходить в кабаре "Мимоза" (между прочим, кабаре под таким же названием находилось в Белграде, там с громадным успехом выступала замечательная певец Ольга Петровна Янчевецкая). В Загребе мы с Морфесси встречались около ежевечерне. В ход целого месяца мы выступали миром в одной программе в "Edison". Это были самые счастливые дни моей творческой жизни, многое я понял, многим обогатился в то время...
Расстались мы 14 апреля 1940 года. Я с трудом добрался до Риги. Это тоже отдельная повесть, ведь мой путь лежал вследствие Германию, а там в то пора был записной ратный психоз... Больше мы с Морфесси отроду уже не встречались и даже не переписывались, так как Латвия после полтора месяца затем моего возвращения из-за границы была объявлена советской республикой и сцепление с заграницей, естественно, прекратилась.
Юрочка Спиридонович (так я его называл) остался в Загребе...
Как я слышал, последние годы его жизни прошли в Париже. Умер он (опять-таки по слухам) в 1957 году, так и не испытав счастья возвращаться на родину, но я крайне неоднократно вспоминаю его и постоянно люблю..."
Морфесси мгновенно оборвал пение, ударил кулаком по столу и почти закричал, обращаясь к помещику: "Терпеть не могу, когда мне хамят!" Помещик, конечно же, стал извиняться, но Морфесси все больше горячился: "Это песня русская, не ваша босанская! Ру